железная,  банковская.  Вторая -  потоньше, но  отпирается той же  отмычкой.
Двойной тамбур, очень мило. Воздух застоявшийся, сырой.
     Петров  пробирался по подземному  залу, водя  по сторонам электрическим
фонариком.
     Большой. Если в тесноте - человек на двести. Котлован. Мы рыли, рыли и,
наконец,  отрыли.  Трубы,  вентиляционная установка  на  велосипедной  тяге,
трехъярусные нары, станки Павловского, скамейки, словно в летнем кинотеатре,
баки с водой,  затхлой, старой. Отхожее место, по счастью, в простое.  Стены
кирпичом выложены, деревянные стойки подпирают низкий  потолок. Неграновитая
палата.  Завтра, вернее, уже  сегодня,  придет  племя  младое,  незнакомое и
благоустроит свежесорванными вениками  приют последнего дня. Надо до  них  и
самому что-нибудь сделать, подать пример доблестного освобожденного труда.

     5
     Предрассветная мгла вязка  и непроглядна. Никакой мистики - закатился и
месяц, а звезды  что? Пыль, дребезги. Горел бы какой-никакой фонарь, но нет,
затлеет разве вишнево огонек  вдали, знать, караульщик цигаркой затянулся, а
спустя вечность  долетает: кхе, кхе!  Дрянная махорка, но  крепка, за версту
слышна, зело вонюча.
     Петров крался тихо, осторожно. Не хватает ногу подвернуть либо в канаву
свалиться. Жмурки - хорошая игра, но не до смерти же, сударь ты мой!
     Окошки правления, что сигнал потерпевшему кораблекрушение: два желтых и
один зеленоватый, ЖЗ - 1,4. Наверное, абажур на лампе.
     Часовой  продолжал  хороводиться.   Охрана  по  периметру,   нахождение
часового в нужном  месте описывается  головоломным уравнением Шредингера. Не
знал его  никогда,  иначе стал  бы  ночью по  деревне  бирюком шастать.  Все
медведи спят,  один  я не сплю, все  хожу,  ищу,  ищу...  Верни,  мужик, мою
отрезанную лапу!
     Петров  скользнул в  приоткрытую дверь. Висевшая на крюке летучая  мышь
экономно  прикрученным фитилем едва освещала спавшего за столом дежурного  -
по крайней мере, на красной повязке, косо сидевшей на правой руке, виднелись
белые буквы ЖУРН. Журналист, разве?
     Миновав соню, Петров толкнул дверь в кабинет. Обивка - дерматин, войлок
выбился из прорех.
     Два стола, составленные твердо, а в кресле в углу - широком, кожаном, с
валиками  по бокам -  спал хозяин. И  форма поновее, и лицо сытое,  гладкое.
Первое сытое лицо после Глушиц.
     -  Эй, землячок,  просыпайся! -  Петров похлопал спавшего  по  плечу. -
Просыпайся, душа моя, пора!
     - А? Что?  - гладкий встрепенулся, открыл глаза и вскочил, вытягиваясь.
- Мы вас только утром ждали. Как долетели, хорошо?
     - Я не летел. Пешком пришел.
     -  Как  -  пешком?  -  капельки  гноя  скопились  в  углах  глаз, но  -
субординация, руки по швам.
     - Ножками. Топ-топ,  - Петров пальцами изобразил шагающего человечка. -
Нет  ничего  лучше пешего  похода. Знакомишься  с  родным  краем  подошвами,
подробности открываются - поразительные!
     -  Вы не...  не...  - гладкий напрягся,  порываясь подняться над полом,
будто поддетый сверлом бормашины за чувствительный зуб.
     - Я - не, я человек смирный, - Петров отодвинул стул от стола, поставив