неотступно сопровождает человека, и, с другой стороны, о собственном  грехе,
потому что отчаяние - безусловный  грех,  накрывающий  душу  черным  крылом.
Человек, впавший в отчаяние, забывает о боге или не доверяет ему.
   В последнее время дядя, которому Нюся  была  обязана  сначала  жизнью,  а
потом счастьем и перед которым  благоговела,  часто  жаловался  на  Павлика.
Говорил, что не единожды ловил племянника на откровенной лжи.  Говорил,  что
тот тянет из него деньги, нервы и здоровье. А однажды Нюся застала  Павлика,
когда тот рылся в дядином столе. Неприкосновенном столе! Это все  равно  что
переворачивать  камни  на  Олимпе.  Застигнутый  с  поличным,  Павлик  нагло
ухмыльнулся и сунул Нюсе деньги за  молчание.  Деньги,  которые  только  что
выклянчил у дяди! Нюся, конечно,  деньги  не  взяла,  но  промолчала,  боясь
навредить не Павлику, а дяде. В  другой  раз  услышала  обрывок  телефонного
разговора, в котором кузен насмешничал и крыл дядю  сплошь  непарламентскими
выражениями, а потом как ни в  чем  ни  бывало  лебезил  и  заискивал  перед
состоятельным родственником в ожидании  очередной  подачки.  Слышала  она  и
разговор, который проходил на повышенных тонах и в котором Павлик вымогал  у
дяди наследство, со злорадным  удовольствием  втаптывая  в  грязь  остальных
Приваловых.
   Она была удручена, так скажем. А когда любимый  хозяин  умер,  то  совсем
ошалела от горя. Но последней  каплей,  добившей  ее,  стала  отвратительная
сцена, которую кузен устроил после дядиных похорон.
   В исступлении она решила, что  просто  обязана  избавить  от  зловредного
Павлика остальных Приваловых, коль  не  сумела  защитить  горячо  обожаемого
хозяина. "Кто скажет, помер и все, -  не  верь...  не  верь...  не  верь..."
Кажется, я поняла, что она имела в виду. В скоропостижной смерти  дяди  Нюся
обвинила Павлика. Надеюсь, в философическом смысле - что Павлик довел и  все
такое, но не больше того.
   Лично я всегда подозревала, что Павлик способен довести до  ручки  любого
святого. При условии, что ему попадется святой. Не знаю, как насчет  святых,
а Нюся ему попалась. Они оба друг друга нашли.
   Вспоминается, что на мой прямой вопрос "кто",  который  я  задавала  всем
домочадцам подряд, Нюся ответила весьма уклончиво - "спаси и помилуй". Тогда
я засчитала ее ответ как "нет", но можно было, нет, нужно  было  понять  как
покаянное "да". Однако я спросила ее для порядка,  чтобы  другим  не  обидно
было, и не прислушалась к ответу. Прикидывая так и эдак, я совсем не  думала
о Нюсе, я вообще не принимала ее в расчет, поскольку смерть Павлика очевидно
не была ей выгодна (а я, как упертая дура,  считала  что  деньги  -  главный
мотив любого преступления) и поскольку наша Нюся - оазис. Далее - по тексту.
Не хочу цитировать Андрея, не дорос пока, но по  сути  он  прав:  Нюся  была
настоящим оазисом.
   Я поняла. Нюся была предана дяде  до  беспредела,  она  любила  его  всем
сердцем и рикошетом от него любила всех нас. Мы были  для  нее  продолжением
дяди. Но у всякой большой любви есть изнанка, и  иногда  изнанка  становится
больше и сильнее самой огромной и всесильной любви.
   - Вот  ты  и  знаешь,  -  сказала  Нюся,  переставляя  дрожащими  руками,
покрытыми пигментными пятнами, вазочку с вареньем, - Я сразу хотела,  да  не
решилась. Страшно признаться - такой грех на душу взяла. А потом вроде бы не
до того стало. Но ты не думай, я бы не  дала,  чтобы  из-за  меня  пострадал
невиновный, и чашку аккурат на такой случай оставила. Теперь  ты  понимаешь,
почему мне нельзя тут оставаться. Я должна уехать.