вдруг увидел расшитые золотом оконные шторы и силуэт Нотр-Дам на фоне  звезд
в ночном небе. И увидел рядом ее.
   Мы были в Париже. И мы  собирались  жить  вечно.  Она  что-то  сжимала  в
руках... другой канделябр и трутницу. Мать  держалась  очень  прямо,  и  все
движения ее были быстрыми. От высеченной искры она  одну  за  другой  зажгла
свечи. Вспыхнули яркие огоньки, по стенам к потолку пробежали тени, и  цветы
на обоях выросли прямо на глазах; танцовщицы на куполе потолка  двинулись  в
хороводе, а потом вновь застыли на месте.
   Подняв канделябр, она стояла прямо передо мной. Лицо ее  было  совершенно
белым и абсолютно гладким. Темные круги под глазами исчезли, так  же  как  и
все пятна и изъяны, хотя не знаю, существовали ли у  нее  какие-либо  изъяны
вообще. Теперь она была само совершенство.
   Появившиеся с  возрастом  морщины  уменьшились  и  одновременно  странным
образом углубились, образовав крохотные линии возле глаз и  рта.  Оставшиеся
на веках маленькие складочки лишь  усиливали  симметрию  ее  черт  и  в  еще
большей степени придавали лицу форму треугольника, а мягкие  губы  приобрели
нежно-розовый  оттенок.  Она  была  столь  же  изящной  и  прекрасной,   как
бриллиант, когда на его гранях играют отблески  света.  Я  закрыл  глаза,  а
когда открыл их снова, то убедился, что это не было  обманом  зрения.  Кроме
того, я заметил, что ее тело изменилось в гораздо большей степени. Оно вновь
приобрело свойственную молодости женственность,  иссушенная  болезнью  грудь
стала пышной. Бледно-розовая плоть, нежность которой  подчеркивали  играющие
на ее поверхности блики огня, виднелась в вырезе темно-голубого корсета.  Но
самое удивительное превращение произошло  с  ее  волосами  -  они  буквально
ожили. Они переливались столькими  оттенками  цветов,  что  казалось,  будто
шевелится  каждая  волосинка  и  все  они  вместе,  словно  живые  существа,
подрагивают вокруг безупречной белизны лица и шеи.
   Раны на шее исчезли.
   Теперь  мне  оставалось  совершить  еще  один,  последний,  смелый   шаг:
взглянуть ей в глаза
   Впервые после того, как Магнус шагнул в огонь, мне предстояло взглянуть в
глаза вампиру, другому подобному мне существу!
   Должно быть, я издал какой-то звук, потому что она  посмотрела  на  меня,
как если бы что-то  услышала.  Отныне  я  не  мог  называть  ее  иначе,  как
Габриэль. ?Габриэль...? - произнес я  имя,  которое  никогда  не  произносил
прежде, разве что мысленно. И увидел, что  в  ответ  на  губах  ее  заиграла
легкая улыбка.
   Взглянув на свое запястье, я обнаружил, что рана  затянулась.  Но  внутри
меня бушевала невыносимая жажда. Мои вены как будто разговаривали  со  мной.
Словно свидетельствуя о том, что она тоже голодна, губы ее  дрогнули,  а  на
лице появилось  странное  выражение,  смысл  которого  можно  было  передать
вопросом: ?Неужели ты не понимаешь??
   Однако она по-прежнему не произнесла  ни  слова.  В  царившей  в  комнате
абсолютной тишине говорили лишь ее прекрасные  глаза,  в  которых  светилась
безграничная любовь ко мне. Мои глаза в свою очередь отвечали ей тем  же.  Я
ничего не понимал. Неужели она закрыла  от  меня  свой  разум?  Но  когда  я
мысленно задал ей этот вопрос, у меня сложилось впечатление, что она меня не
услышала.
   - А теперь... - заговорила она, и голос ее поразил меня до глубины  души.
Он стал мягче и одновременно глубже. Словно мы вновь вернулись в Оверни, она