спокойствием.
   Не помню, о чем я тогда думал и думал ли вообще. Я направился к  ней  так
же решительно, как до того она направлялась ко мне. Внимательно следя за  ее
реакцией, за каждым движением,  я  подходил  все  ближе  и  ближе,  пока  не
оказался так же близко, как стояла ко мне она, прежде чем  отшатнуться.  Она
всматривалась в мои глаза, в мое  лицо,  а  потом  вдруг  протянула  руку  и
дотронулась до моей щеки.
   "Не живой! - услышал я ее безмолвный вскрик. - Он  изменился,  но  он  не
живой!?
   Я мысленно ответил, что она не права. А потом мысленно же развернул перед
ней множество картин и видений, рассказывающих о моем теперешнем положении и
образе существования: отрывочные фрагменты  ночной  жизни  Парижа,  ощущение
лезвия, беззвучно рассекающего мир...
   Она с шумом  выдохнула.  Когтистая  лапа  боли  вновь  схватила  ее.  Она
сглотнула и крепко сжала губы, чтобы не дать вырваться крику,  но  вместе  с
тем буквально обожгла меня пристальным взглядом. Теперь  она  понимала,  что
наше общение происходит не на уровне чувств, но на уровне мыслей.
   - Рассказывай же, - требовательно произнесла она.
   Я не стал спрашивать, что именно  она  хочет  услышать.  Вместо  этого  я
подробно рассказал ей свою историю. О том, как был похищен проникшей в  нашу
комнату через разбитое окно таинственной  личностью,  следившей  за  мной  в
театре, о башне и обмене кровью. Я  описал  ей  склеп,  в  котором  спал,  и
находящиеся в нем сокровища, свои  блуждания,  приобретенные  способности  и
власть, а под конец раскрыл природу той жажды, которую испытывал. Я  говорил
о вкусе и запахе крови и  о  том,  какие  жадность  и  страсть  она  во  мне
пробуждает, об остром желании, охватывающем все  мое  существо,  о  желании,
которое может быть удовлетворено только насыщением, а цена этому насыщению -
смерть.
   Она перестала чувствовать терзавшую ее боль. Казалось, что живыми  в  ней
остались только глаза, и эти глаза неотрывно смотрели на меня. Опасаясь, что
не сумел объяснить ей все до конца, я обнял ее и  медленно  повернулся  так,
чтобы свет от фонарей проезжающих за окном экипажей падал прямо на мое лицо.
   По-прежнему не отводя взгляд, я взял с подоконника серебряный канделябр и
сжал его пальцами, согнув и превратив в бесформенное переплетение изгибов  и
спиралей.
   Свечи упали на пол.
   Глаза ее закатились. Она вновь отшатнулась от меня и, скользнув по стене,
вцепилась в край балдахина. На губах ее выступила кровь.
   Она зашлась в беззвучном  кашле,  и  кровь  хлынула  из  легких  потоком,
заливая пол возле кровати, в то время как мать, склоняясь все ниже  и  ниже,
опускалась на колени.
   Взглянув на дурацкое серебряное месиво, по-прежнему  зажатое  в  руке,  я
уронил его на пол. Я смотрел, как она  пытается  справиться  с  болью  и  не
упасть в обморок, как неестественно медленными, будто у пьяного,  движениями
вытирает со рта кровь, я  видел  испачканные  простыни...  Но  тут  силы  ее
иссякли, и она рухнула на пол.
   Я продолжал стоять над  нею.  Я  смотрел  на  нее  и  думал  о  том,  что
сиюминутная боль ничто в сравнении с теми обещаниями, которые я сейчас давал
ей. Мною не было произнесено ни слова, поток речи был безмолвным, так же как
и мои вопросы, не  сравнимые  ни  с  какими  другими,  когда-либо  заданными