грязный пол. Никола дрожал как в лихорадке, вырывался из моих  рук,  пытался
оттолкнуть меня и едва слышно ругался на чем свет стоит. Я не обращал на это
никакого внимания, точнее, старался сделать вид, что ничего не происходит.
   Старая королева следила за  нами,  как  завороженная.  Бросив  взгляд  на
Габриэль, я не увидел на ее лице и тени страха. Тогда, вытащив из  жилетного
кармана жемчужные четки, я встряхнул их, так чтобы распятие оказалось внизу,
и надел на шею Никола. Он какое-то мгновение пристально смотрел на маленькое
распятие и вдруг расхохотался. В его  смехе  металлом  звенели  презрение  и
злоба. Это были совсем иного рода звуки,  чем  те,  которые  могли  издавать
вампиры. В  его  эхом  отдающемся  от  стен  смехе  остро  ощущалось  биение
человеческой крови, полнота и насыщенность человеческой жизни. Он неожиданно
разрумянился, от него исходило тепло - он был единственным  человеком  среди
нас, словно ребенок среди фарфоровых кукол.
   Общество пришло в неописуемое волнение. Оба  потухших  факела  продолжали
валяться в грязи. Никто не протянул к ним руку.
   - Теперь, по вашим же законам, вы не можете причинить ему вред, -  сказал
я. - Однако божественную защиту подарил ему вампир.  Как  же  это  понимать,
растолкуйте!
   Говоря,  я  продолжал  тащить  Ники  вперед,  пока  наконец  Габриэль  не
заключила его в свои объятия.
   Он не сопротивлялся, но смотрел на  нее,  не  узнавая,  и  даже  коснулся
пальцами ее лица. Она отвела их в сторону, как руки  ребенка,  и  продолжала
внимательно следить взглядом за мной и предводителем.
   - Если вашему предводителю нечего вам сказать,  то  говорить  буду  я,  -
вновь обратился я к  ним.  -  Идите  и  вымойтесь  в  водах  Сены,  а  потом
оденьтесь, как подобает людям, если еще помните,  как  это  делается.  После
того, не привлекая к себе  излишнего  внимания,  живите  среди  людей.  Ведь
именно в этом и состоит ваше предназначение.
   Поверженный мною мальчик, оттолкнув тех, кто помог ему  встать  на  ноги,
пошатываясь вновь вышел на середину круга.
   - Арман! - умоляющим тоном обратился он к молча стоящему предводителю.  -
Призови всех к порядку! Арман! Скорее! Спаси всех нас!
   - Какого, скажите мне, дьявола вам даны красота, проворство  и  ловкость,
способность видеть то, чего не видят другие, и умение очаровать кого угодно?
   Все глаза были устремлены  на  меня,  и  только  сероглазый  мальчик  без
устали, но тщетно продолжал выкрикивать одно и то же имя:
   - Арман!
   - Вы напрасно растрачиваете свой Дар!  -  говорил  я.  -  Хуже  того,  вы
лишаете всякого смысла свое бессмертие! Ничто в мире, кроме, пожалуй,  жизни
самих смертных, не может  быть  более  нелепым  и  противоестественным,  чем
пребывание в плену предрассудков собственного прошлого.
   Наступила абсолютная тишина. Я  мог  слышать  слабое  дыхание  Никола.  Я
ощущал исходящее от него  тепло.  Чувствовал,  как  притупленный  интерес  к
происходящему борется в его душе с самой смертью.
   - Разве нет у вас хитрости и смекалки? - звенящим в полной тишине голосом
спрашивал я. - Разве вы лишены умения и  мастерства?  Как  я,  сирота,  смог
обнаружить и использовать огромное количество возможностей, в то  время  как
вы, заботливо опекаемые столь злобными родителями,  -  я  кивнул  в  сторону
предводителя и дрожащего от ярости сероглазого  мальчика,  -  способны  лишь
ползать, как слепые кроты под землей?