Захлебываясь и размахивая руками, он повторял только одну фразу:
   - Ну и дал Кочетов! Вот это дал! Всем дал!
   Но особенное удовольствие доставил тетушке Иван Сергеевич.  Он сел на
лавку,  и  уже по  первым его коротким замечаниям пассажиры поняли,  что
имеют дело с авторитетным человеком.
   - Не саженками,  а баттерфляем!  - поправил он солдата. - За 1 минуту
7,3 секунды, - уточнил он рассказ игрока в домино.
   Клавдия Тимофеевна теперь глядела на Галузина с умилением.
   - А вы моего Леню, случайно, не встречали? - спросила она.
   - Встречал, и не раз встречал Леонида Михайловича! - ответил Галузин.
   И  то,  что  он  назвал  племянника по  имени-отчеству,  окончательно
покорило Клавдию Тимофеевну.
   А Галузин смотрел на нее и думал:
   "Не узнает! Наверно, и я постарел. Война. Как-никак - девять ран!"
   "А  главное -  я  же без усов!"  -  вдруг догадался Галузин и  провел
пальцами по верхней губе:  там, где прежде красовались длинные "казачьи"
усы,  теперь топорщились маленькие,  только начавшие отрастать,  колючие
волоски.
   В госпитале Ивану Сергеевичу,  несмотря на его протесты,  сбрили усы:
один из осколков мины царапнул по губе, и усы мешали врачам лечить рану.
   Галузин решил,  что  наступил самый удобный момент рассказать Клавдии
Тимофеевне о себе. Он встал, протянул руку и торжественно сказал:
   - Разрешите представиться -  Иван  Сергеевич Галузин -  тренер вашего
племянника,  Леонида  Кочетова -  чемпиона СССР  и  рекордсмена мира  по
плаванию!
   - Ой,  - радостно вскрикнула Клавдия Тимофеевна. - Иван Сергеевич? Да
как же  это я  вас не  узнала?!  Ведь мы же однажды виделись.  И  не так
давно...
   - Да, всего лет пять-шесть назад, - улыбнулся Галузин.
   Пассажиры засмеялись.
   Клавдия  Тимофеевна,   взволнованная  и  радостная,  сразу  же  стала
рассказывать Ивану Сергеевичу о Лене, а потом и о себе.
   - Я  ведь в Ленинграде всю блокаду прожила,  -  доверительно говорила
она.  -  Наш завод на оборону работал -  я  и  днем,  и ночью из цеха не
уходила.  Бывало,  и спишь в цеху,  на мешках. Благо теплее, чем дома, и
далеко ходить на  работу не  надо.  А  потом наш  дом  бомбой разрушило.
Совсем я на завод переселилась.
   Но все-таки в конце концов слегла!  Ну, все, думаю. А оказалось, - не
так.  Вывезли меня на  "Большую землю",  в  Вологду,  а  тут  и  блокаду
прорвали.
   Слаба я  была -  ужас.  Ни  рукой,  ни  ногой двинуть не могла.  Но в
Вологде к ленинградцам, как к родным, отнеслись.
   И кормили нас, и одевали.
   Я в совершенно чужой семье жила.  Они за мной так ухаживали -  век не
забуду! Роднее родных стали.
   Клавдия Тимофеевна вздохнула:
   - Сильно беспокоюсь я за Леню.  Как он,  инвалид, живет? Один-то? Вот
окрепла  немного  и   решила  ехать.   Только  зябну  я   очень,   после
ленинградских  холодов-то.  Так  мои  новые  друзья  вологодские  платок
шерстяной мне  достали.  Видите?  -  она  ласково погладила ладонью свой