единственное, что удалось выведать из писем о нем самом.
   Леонид знал:  Ленинград в тисках голода и холода. Он представлял, как
тяжело Гаеву. Но в письмах об этом не было ни слова.
   Николай Александрович настойчиво спрашивал,  как идет лечение руки, и
советовал ни на день не прекращать упражнений.
   "Тренировка делает чемпиона!"  -  вспоминал Гаев  в  последнем письме
любимые слова Галузина.
   Отдельно лежало еще  одно письмо из  Ленинграда.  Оно  было без даты,
написано бледными,  неопределенного цвета чернилами и  состояло всего из
четырнадцати  строчек.   Тетя  Клава  писала,  что  очень  ослабела,  но
продолжает работать.  Их завод наладил выпуск таких "штучек",  что скоро
фашистам не поздоровится.
   "Прости, что мало пишу, - пальцы опухли", - так кончалось письмо.
   Получив его, в конце 1942 года, Кочетов несколько дней не в силах был
думать ни о чем другом. Веселая, неугомонная тетя Клава все время стояла
перед  его  глазами.  Леонид  не  мог  представить ее  другой  -  вялой,
неподвижной.
   Навек  врезался  в  память  Кочетову  морозный  январский день  сорок
третьего  года.  Вечером  по  радио  раздались  такие  знакомые,  всегда
нетерпеливо  ожидаемые,  торжественные позывные  -  "Широка  страна  моя
родная".  Люди насторожились,  замерли у  репродукторов.  Что  передадут
сегодня "В последний час?"
   И  вот  звучат уже  давно привычные,  но  всегда по-новому волнующие,
торжественные слова: "Приказ верховного главнокомандующего".
   Голос диктора -  четкий,  неторопливый -  полон с трудом сдерживаемой
радости. Кажется, вот-вот он сорвется, захлебнется от восторга: прорвана
блокада Ленинграда!
   Диктор  перечислял  десятки  населенных  пунктов,   освобожденных  от
немецкой оккупации, но Леонид уже не слушал.
   Накинув пальто и шапку, он помчался на завод.
   Здесь  ликованию  людей  не   было   предела.   Ведь  почти  у   всех
тракторостроителей   в    голодном,    замерзшем   Ленинграде   остались
родственники и друзья.
   Первым,  кого увидел Кочетов,  был Нагишкин. Бухгалтер, почему-то без
пенсне,  с растерянным счастливым лицом, бросился к Леониду, обнял его и
вдруг тоненько заплакал. Потом Кочетов обнимался и целовался с какими-то
совсем  незнакомыми людьми  -  бородатым  мужчиной  в  тулупе,  вероятно
вахтером, и высоким парнем в синем ватнике.
   Прямо  с  завода  Леонид направился на  почту.  Он  хотел  немедленно
связаться с тетей Клавой, но телеграмм в Ленинград еще не принимали.
   Пришлось ограничиться письмом.  Потом Леонид еще  дважды писал домой.
Ответа он так и не получил.
   Жива ли тетя Клава?
   Сколотые  булавкой,   лежали  на  одеяле  восемнадцать  телеграмм  от
Важдаева.  Горячий,  нетерпеливый Виктор не любил писать писем и заменял
их  телеграммами.  Но  по суровым законам военного времени в  телеграмме
полагалось не  больше  двадцати  слов.  Трудно  было  уместиться в  этом
пространстве. И Виктор обычно давал "телеграммы с продолжением": в одной
начинал рассказ, в другой - кончал его.
   По телеграммам можно было понять,  что Виктор сейчас занят с  утра до