полосками,  - все это беспощадно  напоминало,  что  привычная,  родная
жизнь  ушла  и  надвигается  какая-то новая,  непонятная,  незнакомая,
которая казалась Митрофану Ильичу более страшной, чем сама смерть.
     "Что же теперь, как же теперь? Ох, как все гадко!.."
     Вдруг старику показалось,  что  в  зловещей  тишине  обезлюдевшей
конторы слышится плач. Он доносился откуда-то со стороны операционного
зала.  Будто на огонек,  вдруг вспыхнувший во тьме,  двинулся Митрофан
Ильич  на  этот живой человеческий звук.  В огромной пустой комнате он
увидел  машинистку  Мусю   Волкову.   В   пестром   шелковом   платье,
показавшемся  Митрофану  Ильичу донельзя нелепым для такого печального
дня,  она сидела на подоконнике и,  положив  голову  на  завернутую  в
клетчатый   платок   машинку,   рыдала  шумно  и  громко,  как  плачут
несправедливо обиженные дети. Рядом, на полу, валялся большой узел.
     Скрипнула половица. Девушка вздрогнула, испуганно подняла голову.
Узнав старого сослуживца,  она бросилась к нему, схватила его за плечи
и  уставилась  ему в лицо большими серыми глазами,  гневно сверкавшими
из-под темных, слипшихся кустиками ресниц.
     - Вас тоже забыли? Да?
     Не дав ответить, она гневно зачастила:
     - Уехали!  Вы понимаете:  уехали,  бросили нас, и горя им мало! Я
побежала домой за  машинкой...  вы  же  знаете,  я  работала  и  дома,
учрежденческая  машинка  - вот эта - была у меня.  Управляющий сказал:
"Ладно,  наплевать на машинку,  пусть остается".  Наплевать  на  такую
машинку!  Ну,  уж это извините!  Я сказала:  "Сбегаю,  подождите". Они
обещали ждать.  Я ведь очень торопилась,  но вы знаете,  какая машинка
тяжелая. Прибегаю сюда - здравствуйте! Никого. Уехали. Им не только на
машинку - им и на нас с вами наплевать...  Ну ладно, ну их! Пусть! Что
мы - плакать будем? Да? Подумаешь!
     Вдруг, как-то сразу успокоившись, девушка обтерла комочком платка
слезы  и  следы смазанной губной помады,  озорно тряхнула остриженными
"под мальчишку" кудрями и решительно заявила:
     - И  без  них расчудесно эвакуируемся!  Очень мы в них нуждаемся!
Вот увидите,  мы еще их догоним.  У них шина лопнет. И пусть лопается,
так им и надо - не забывай людей!.. Вы поможете мне нести машинку?
     Девушка стала хлопотливо увязывать машинку в платок так, чтобы ее
можно  было  взвалить на плечо наперевес с объемистым узлом.  Митрофан
Ильич,  смотря на суетившуюся машинистку,  рассеянно думал:  как могло
это  легкомысленное  существо  в  такой  день нарядиться в яркое новое
платье и надеть лакированные туфли-лодочки,  точно на  танцульку!  Вот
она, молодежь... И все-таки как будет страшно, одиноко, когда исчезнет
отсюда со своим узлом и машинкой и эта девушка  -  последний  человек,
последний  осколок того привычного и бесконечно дорогого,  что сегодня
уходит на восток.
     Машинистка связала наконец свои вещи и обернулась:
     - Что вы на меня уставились?  Зачем я так оделась,  да?  А  чтобы
меньше нести.  Я старье побросала,  только лучшие платья взяла.  А это
вот на себя...  А где ваши вещи?  Берите их, и идем скорей. Я знаю, по
какой  дороге они поехали.  Вот увидите:  сидят сейчас,  свесив ноги в
кювет, а шофер шины клеит.
     - Я не пойду, - с трудом произнес Митрофан Ильич.