оглядывался кругом,  пока наконец не вспомнил, как ему ближе пройти до
дому.
     Кассир жил  на  окраине,  в  Заречье,  в  собственном  деревянном
домике, прятавшемся за четырьмя лохматыми липками. Жена его умерла лет
десять назад.  Трое сыновей еще с финской войны были в армии и  теперь
где-то, наверное, уже сражались. Дочь с внуками, приехавшую погостить,
он сразу, как только город был объявлен на осадном положении, отправил
на  Урал  к свату,  работавшему там доменщиком.  Проводив их в далекий
путь,  Митрофан Ильич прямо с вокзала пришел в  банк,  да  так  там  и
остался,   избегая  одиночества.  И  вот  теперь,  торопливо  отомкнув
затейливые замки входной двери,  он  с  тоскливым  страхом  переступал
родной порожек,  в котором за долгие годы он сам,  его жена, сыновья и
внуки вытоптали заметное углубление.
     Крепкий деревянный домик весь дрожал от близкой канонады и гудел,
как коробка  старой  гитары.  В  дверях  Митрофан  Ильич  остановился,
вцепился рукой в косяк.  Сердце сжалось при виде запустения, царившего
в квартире.  Серая лохматая пыль покрыла  за  эти  дни  мутной  вуалью
картины,  занавески,  кресла в чехлах,  всю обстановку комнат,  обычно
радовавших уютной чистотой.  Острые желтые солнечные лучи,  проникая в
щели  ставен,  наискось прокалывали холодный полумрак и,  мерцая роями
пылинок,  освещали трехколесный велосипед,  на котором сидел  потертый
плюшевый мишка,  и маленькую, как ореховая скорлупа, детскую туфельку,
валявшуюся на полу.
     Митрофан Ильич поднял ее, обдул пыль и вдруг отчетливо представил
себе,  как маленькая Аришка,  Вовик и их мать, точно листья, сорванные
осенней   бурей  и  подхваченные  течением  быстрой  реки,  несутся  в
огромном,  движущемся на восток человеческом потоке.  Он подумал,  что
вот сейчас буря эта сорвет и его,  сорвет,  закружит,  понесет невесть
куда,  по неведомым,  бесконечным дорогам.  Старик почувствовал  вдруг
такую слабость,  что туфелька выскользнула из рук,  и он принужден был
опереться о стену,  чтобы не упасть. Так, по стене, цепляясь за спинки
зачехленных кресел,  за дверные косяки, за перила террасы, выбрался он
в сад.
     Сад этот  уже  давно  являлся  предметом  забот и гордости своего
хозяина.  Здесь,  на  тихой  окраине,  у   неширокой   реки,   которая
посверкивала сразу же за изгородью,  в темной зелени старых,  лохматых
ветел,  дыма почти не было.  Солнце, еще не поднявшееся в зенит, щедро
обливало землю теплыми лучами, и от этого листва яблонь и ботва овощей
лоснились,  точно отлакированные.  Густо пахло влажной жирной  землей,
медом,  укропом,  острым ароматом помидорной ботвы,  крепким чесночным
духом.  Скворцы,  не обращая на старика внимания,  нагло  суетились  в
густом  вишеннике,  склевывая  необобранную  перезрелую  ягоду.  Пчелы
деловито сновали над разноцветными  домиками  ульев,  покачивались  на
ажурных  зонтиках  укропа,  вились  над  лапчатыми  листьями огуречных
плетей, перевертываясь залезали в ярко-желтые цветочные рюмочки. Им не
было  никакого  дела  до  белесых столбов дыма,  подпиравших небо,  до
зловещих,  скребущих звуков  чужих  самолетов  в  солнечной  выси,  до
печальных человеческих потоков там, на улицах. Их не пугало, что земля
дрожит от грохота близкого боя, который, как говорили, идет уже где-то
в районе железнодорожной станции.