сообразил,  что  произошло.  Еще  совсем  недавно  голова   сына   горделиво
возвышалась над поверхностью: смотри, пап, как я умею плавать, это  ведь  ты
меня научил!... Все, все было бы сейчас по-другому, если бы Никите не пришла
в голову адская мысль выскочить на берег за маской и  трубкой.  Вернее,  она
пришла в голову Никите-младшему: "Ты обещал научить меня плавать с  трубкой,
пап, а еще - акваланг, а правда, что с  аквалангом  можно  увидеть  рыбок  у
самого дна?.." Все, все было бы  сейчас  по-другому,  и  Никита-младший  уже
ходил бы в школу, и на каникулы они обязательно поехали бы  куда-нибудь  все
вместе, - скорее всего, в Мантую, Инге всегда нравилась Италия.
   "Forse che si, forse che no". No, no, no...
   Нет. А "да" - уже никогда не будет.
   Никита выскочил на берег, чтобы взять маску, перетряхнул джинсы, зачем-то
вытащил часы - было без двадцати четыре: лучшее время для ленивого  позднего
лета, с ленивым солнцем и робкой, уже осенней паутиной  на  траве.  Какой-то
добродушный толстяк попросил у него закурить, и еще несколько минут ушло  на
поиски сигарет и необязательный разговор. Несколько минут, в  которые  можно
было спасти Никиту-младшего... И в эти несколько минут  сын  не  кричал,  не
звал на помощь - очевидно,  он  просто  побоялся  выглядеть  в  глазах  отца
слабаком. "Не будь слабаком!" - это был их  девиз.  Ничуть  не  хуже  девиза
княжеского дома Гонзаго. "Не будь слабаком!" - очень по-мужски.  А  толстяк,
попросивший  у  Никиты  сигарету,  смахивал  на  бабу:  застенчивый,   плохо
обозначенный подбородок, покатые плечи, грудь, нависающая на живот...  Он-то
и забеспокоился первым, очень по-женски: "Ваш сынишка  -  просто  молодчина,
так уверенно держится на воде... Это ведь ваш сын?  Я  наблюдал  за  вами...
Правда, сейчас его не вижу"... Но даже и эта, вскользь оброненная фраза,  не
заставила Никиту  забеспокоиться.  Позднее  лето,  ленивое  солнце,  ленивая
медовая вода - какое уж тут беспокойство! Только когда  он  обернулся  и  не
увидел упрямого шелковистого затылка  Никиты-младшего  -  только  тогда  его
кольнуло в сердце. Кажется, он крикнул "Никитка!" и бросился в воду. Толстяк
последовал за ним - Никита услышал только, как охнуло озеро за  его  спиной:
должно быть, именно так резвятся киты на  мелководье...  Почему  он  подумал
тогда об этом, почему?! Не о Никите-младшем, а о китах и мелководье...
   Они нашли Никиту-младшего минут через  десять.  Так,  во  всяком  случае,
утверждал толстяк, который давал показания милиции, приехавшей  одновременно
со "скорой". Для самого Никиты время остановилось и перестало  существовать.
Нет, метастазы времени, его короткие сполохи все еще давали  о  себе  знать,
когда он пытался вдохнуть жизнь в посиневшие губы сына, когда,  положив  его
невесомое тело на колено, все жал и жал на узенькую детскую спину.  Чуда  не
произошло - только песок  и  вода,  выходящая  из  легких.  Только  песок  и
вода-Никита почти не помнил похорон. Зато  хорошо  запомнил  Ингу  -  в  тот
вечер, когда они впервые остались  одни,  без  Никиты-младшего.  Без  живого
Никиты-младшего,  без  мертвого  Никиты-младшего.  В  тот  вечер  и  во  все
последующие. До этого он,  как  мог,  пытался  поддержать  жену,  Инга  тоже
цеплялась за него - чтобы не сойти с ума в водовороте последнего ритуального
кошмара. "Нужно перетерпеть, нужно перетерпеть, милый", - бессвязно  шептала
она Никите даже на кладбище. Она была единственной, кто не плакал, -  и  это
не  выглядело  кощунственным:  горе  было  слишком  велико,  чтобы  пытаться
умилостивить его, заглушить слезами.
   До девятого дня Инга была спокойна, удивительно спокойна - так  спокойна,
что Никита  несколько  раз  снимал  телефонную  трубку,  чтобы  позвонить  в