Стишок и вправду был полудетским, вполне невинным, похожим на считалочку,
которую даже Никита-младший выучил бы без труда. Вот только самому Никите от
такой считалочки  стало  нехорошо.  Непритязательные  словечки  и  такие  же
непритязательные рифмы хранили в себе зловещий, подернутый ряской смысл. Они
были способны утянуть на дно омута; "утянуть на дно" -  еще  одно  запретное
словосочетание из их с Ингой омертвевшего лексикона. Виски Никиты неожиданно
покрылись мелкими бисеринками пота, но самым удивительным было то, что точно
такой же пот проступил на висках Мариночки. А лицо  сделалось  пергаментным,
как будто сквозь девичьи, ничем не замутненные черты проступила другая, рано
состарившаяся жизнь. Чтобы загнать ее обратно, певичке даже  пришлось  через
силу влить в себя шампанское.
   - Не бойся, ворожить я не умею...
   - Я и не боюсь, - поежился Никита.
   - Я - самая обыкновенная бескрылая проходимка. Прохиндейка. Корыстолюбка.
Охотница за богатыми черепами.
   Самая обыкновенная! Держи карман шире!... Ничем  другим,  кроме  ворожбы,
объяснить внезапно вспыхнувшую страсть Kopaбeльникoffa было нельзя. Ворожба,
колдовство и даже костлявый призрак с отрубленными петушиными головами...
   - Прямая и явная угроза, - он и понятия не имел, как эти слова  сорвались
с  его  губ:  американские  киноподелки,  в  отличие  от  нежного,  старого,
черно-белого кино, Никита терпеть не мог.
   - Кому?
   - Ему. Тому, кого ты называешь богатым черепом.
   - Это вряд ли, - Мариночка неожиданно нахмурилась. - Это вряд ли...  Я  -
не опасна. Прошли те времена, когда я была опасной.
   - Решила начать все с чистой страницы? С белого  листа?  В  который  раз,
позволь спросить?
   И снова, сам того не ведая, Никита  зашелестел  пергаментными  страницами
прошлой Мариночкиной жизни. Безобидная  и,  в  общем,  примирительная  фраза
произвела на певичку странное впечатление. Да что там, странное -  это  было
еще мягко сказано!
   Близко придвинувшись к Никите, так близко, что его едва не обожгло  огнем
ее медно-рыжих глаз, Марина-Лотойя-Мануэла прошептала:
   - В первый, дорогой мой. В первый...
   - Ну и отлично. Я за тебя рад.
   - А уж я как рада... Ты и представить себе не можешь...
   Конечно же, она солгала ему. Но эта ложь вскрылась позже, много позже,  а
пока Никите ничего не оставалось, как мириться с ролью спасателя на  мертвом
озере. Спасателя, который никого не может спасти...
   Это был единственный их разговор. Или - почти единственный.
   Никита  и  думать  забыл  про   его   содержание,   вот   только   чертов
полустишок-полусчиталка довольно долго вертелся у него в голове. Слов он  не
запомнил, но запомнил ритм, похожий  на  заклинание...  Или...  Нет,  Марина
Корабельникова, в девичестве  Палий,  не  заклинала,  она  предупреждала.  И
совсем не Никиту, Никита был мелкой сошкой,  личным  шофером,  парнягой  для
поручений, хранителем связки ключей, которые Корабельникоff позабыл забрать.
Вовсе  не  Никиту  Чинякова  предупреждала  Мариночка.   Она   предупреждала
ангела-хранителя Корабельникоffa.
   Будь начеку, ангел, я уже пришла.