- А ему?
   - А ему - нравишься, - скрывать очевидное не имело никакого смысла. -  До
поросячьего визга.
   Мариночка улыбнулась Никите приторной улыбкой палача при исполнении: знай
наших!
   - Женится на мне, как думаешь?
   - Женится, -  промямлил  Никита,  удивляясь  и  восхищаясь  Мариночкиному
цинизму.
   - Не вздумай  вставлять  мне  палки  в  колеса,  ангел-хранитель.  Крылья
оборву. И не только крылья...
   Эта оборвет, и к гадалке ходить не надо.
   - Ну ты и сука, - только и смог выговорить Никита.
   - Только никому об этом не рассказывай.
   - Никому - это кому?
   - Ему, - Мариночка легко перегнулась через  стол  и  ухватила  Никиту  за
подбородок. Хватка была железной и бестрепетной.
   Влип, влип хозяин, ничего не скажешь.
   А  лицо  Мариночки  вблизи  оказалось   почти   отталкивающим   в   своем
совершенстве. Идеальный разрез глаз, идеальная линия губ,  идеальные  крылья
носа, идеальные, хорошо подогнанные скулы. Ни единой  червоточинки,  лучшего
надгробия  для  Оки  Алексеевича  Корабельникоffа  и  придумать  невозможно.
Лучшего склепа.
   - Ты знаешь, что я сделаю первым же делом? Когда выйду замуж?
   - Уволишь меня  к  чертовой  матери...  -  Никита  попытался  высвободить
подбородок. Тщетно.
   - И не подумаю, - легко расставшись с  Никитиным  подбородком,  Мариночка
позволила себе не таясь и вполне плотоядно улыбнуться. -  Наоборот,  попрошу
прибавить тебе жалованье.
   - Широкий жест... С чего бы это?...
   - Я ведь тебе не нравлюсь... Именно  поэтому.  Не  так  уж  много  людей,
которым я не нравлюсь. И их я предпочитаю держать при себе...
   - Довольно странно, ты не находишь?
   - Совсем напротив, я нахожу это вполне естественным. Любовь  расслабляет,
и мускулы теряют упругость. А поддерживать форму способна только  ненависть,
И ты нужен мне как раз для того, чтобы не потерять форму.
   - В качестве мальчика для битья? -  хмыкнул  Никита,  холодея  внутри  от
столь непритязательной железобетонной философии.
   - Не совсем...
   Но получить исчерпывающую информацию о своей дальнейшей судьбе Никите так
и не удалось: вернулся Корабельникоff. И Никиту  сразу  же  накрыло  ударной
волной душной и отчаянной Корабельникоffской страсти. "Эдак ты  совсем  умом
тронешься, - меланхолично подумал Никита, -  всю  свою  империю  продашь  за
бесценок, за один только чих  этой  суки,  за  одну-единственную  ничего  не
значащую улыбку"... Больше всего ему хотелось сейчас встряхнуть  хозяина,  а
лучше - долбануть ему в солнечное сплетение, а еще лучше - ткнуть  мордой  в
остывшие "чилес рессенос"... Но, по зрелому размышлению, все это бесполезно.
   Свои мозги не вложишь. И свои глаза не вставишь.
   Корабельникоff с Никитой просидели в кабаке еще добрых два часа,  ожидая,
пока Марина-Лотойя-Мануэла исчерпает свой немудреный репертуар,  после  чего
Корабельникоff  вызвался  проводить  псевдо-бразильскую  диву  домой.  Дива,