от осоловевшего от любви пивного барона.
   - Познакомьтесь, Мариночка, - придушенным голосом сказал  Корабельникоff.
- Это - Никита. Мой ангел-хранитель...
   Никита даже не удивился столь неожиданным,  с  барского  плеча  брошенным
погонам ангела-хранителя. В конце концов, это была  чистая  правда:  не  дал
Корабельникоffу загнуться  в  свое  время,  протянул  руку  помощи  едва  не
окочурившемуся  бедолаге.  Удивило  его  другое:  Kopaбeльникoff  так  хотел
понравиться чертовой Мариночке, что легко расстался с  кондовыми  терминами,
бросающими тень на его византийское, мать его, величие.  Не  задрыга  личный
шофер, каких миллионы, - но ангел-хранитель; не банальный  представительский
"мерс", каких десятки тысяч, - но Ноев ковчег; не занюханная пивная империя,
каких тысячи, - но римский протекторат. Со всеми вытекающими.
   Дурилка ты картонная, Ока Алексеевич, что тут еще сказать!
   - Марина, - голос певички  при  ближайшем  рассмотрении  оказался  совсем
другим: не таким уж детским и не таким уж невинными.
   Да и глаза... На двадцать три они никак не тянули.  Что-то  в  них  такое
было...  Глаза  отставной  шлюхи,  напичканной  татуировками   рецидивистки,
залетной киллерши и то выглядели бы невиннее... А эти  глаза  видели  Никиту
насквозь, со всеми его невнятными опасениями.
   "Не влезай, убьет", - нежно просемафорили Мариночкины ресницы. И от  этой
нежности у Никиты взмок затылок и едва не хрустнули шейные позвонки.
   - Очень приятно, -  пробубнил  Никита,  прислушиваясь  к  чуть  уловимому
треску в шее.
   - Мне тоже, - фальшиво улыбнулась Марина-Лотойя-Мануэла, обнажив  крупные
породистые зубы.
   "Такими зубами только колючую проволоку перекусывать,  Мариночка!  Только
консервные банки вскрывать. В собачьих боях тебе бы не было равных..."
   - Вы позволите? -  глупо  засуетился  Корабельникоff,  разливая  вино  по
бокалам.
   - Да, конечно...
   На бокал Мариночка даже не посмотрела, она продолжала изучать  Никиту.  А
Никита продолжал изучать ее.  И  чем  больше  он  вглядывался  в  это  почти
совершенное лицо, тем больше терялся в догадках: как могло случиться  такое,
что венцом его карьеры оказался  третьеразрядный  кабачишко?  Оно  могло  бы
украсить обложку любого журнала, могло стать мечтой любого крема от  морщин,
резко продвинуть на рынок любую косметическую фирму, любой модельный  дом...
А вместо этого - "Navio  negreiro",  умца-умца-гоп-со-смыком...  Может,  это
всего лишь промежуточная остановка, грозовой перевал?...
   Фигушки.
   Такие лица не терпят промежуточных  остановок.  Они  не  бывают  пешками,
рвущимися в ферзи. Они - ферзи по  определению.  Они  не  прилагают  никаких
усилий, они похрустывают жизнью, как кисло-сладкой антоновкой, а сама  жизнь
стелется перед ними травой, пляшет кандибобером...
   - За вас, Мариночка, - произнес блеклый тост Корабельникоff!
   Потом последовали не менее блеклые тосты за талант  и  красоту,  потом  -
пара смешных анекдотов и один несмешной, а потом Kopaбeльникoff  удалился  в
туалет. И Мариночка с Никитой остались одни. Некоторое время они молчали.
   - Я тебе не нравлюсь, - первой нарушила молчание Марина-Лотойя-Мануэла. -
Активно.
   - Я ничего не решаю, - дипломатично ушел от ответа Никита.