украшающее эмблемы княжеского дома Гонзаго. Никиты-младшего  больше  нет,  а
лабиринты остались. Они до сих пор скитаются в  этих  лабиринтах  -  Инга  и
Никита - до сих пор.
   Боясь наткнуться друг на друга.
   И все равно натыкаются.
   Еще чаще они натыкаются на вещи Никиты-младшего, на его игрушки  -  целое
стадо гоночных машинок со счастливым  номером  Шумахера,  кирпичики  "Лего",
роботов-трансформеров,  безвольную  мягкую  фауну,   набитую   синтепоном...
Автоматы, пистолеты, недоукомплектованные подразделения солдатиков,  паззлы,
книжки...
   Инга до сих пор читает эти книжки - вслух, в гулкой пустой детской,  -  и
тогда Никите начинает казаться, что она помешалась. "Возможно - да, возможно
- нет", говорит в таких случаях Инга. Это те немногие слова, которые она все
еще говорит ему.
   А Она и вправду похожа на Ингу.
   Должно быть, Инга такой и была -  до  встречи  с  Никитой.  Длинноволосая
ухоженная блондинка двадцати трех лет, никаких мыслей о родах, после которых
так разносит бедра. Аккуратно вырезанные ноздри, аккуратно вырезанные  губы,
надменная тень капитолийской  волчицы  в  глазах  -  сестры-близнецы,  да  и
только!  Вот  только  Инга  выскочила  замуж  за  первого  же   встреченного
брюнетистого симпатягу без роду-племени,  наплевав  на  другого,  совсем  не
такого симпатичного лошка-мужа... А Она, не  будь  дурой,  взнуздала  самого
перспективного жеребца в бизнес-табуне - пусть немолодого,  но  под  завязку
упакованного. Его, Никиты, нынешнего хозяина.
   Вдовца.
   Теперь уже - вдовца.
   Но он об этом еще не знает. И никто не знает. Никто, кроме Никиты.
   Надо же, дерьмо какое! Хозяйская жена в хозяйской ванной -  с  аккуратной
дыркой во лбу. И он, Никита, на пороге. Его не должно  быть  здесь,  в  этой
ванной, отделанной под мрамор и такой стерильной, что даже  кокетливое  биде
кажется выпаренным в автоклаве. Его не должно быть здесь, - и он здесь.
   Дерьмо, дерьмо, дерьмо!...
   Все так же не отрывая взгляда от розовой от крови воды, в которой  парило
Ее тело, Никита сбросил кроссовки и на цыпочках двинулся  к  джакузи.  Носки
сразу же промокли  -  от  почти  незаметных  крошечных  лужиц  на  мраморном
патрицианском полу.
   Вода была еще теплой. Парное молоко, сказала бы Инга.  Но  она  давно  не
говорит об этом. Табу. У них много слов-табу: парное  молоко,  вода,  озеро,
кувшинки, песок, дети, мальчик, август, воскресенье,  мой  малыш,  смеяться,
крошка Вилли-Винки потерял ботинки, я люблю тебя... Никто больше не  говорит
Никите: "Я люблю тебя". Ему говорят: "Ты - убийца собственного сына".
   Ему говорят об этом, даже когда молчат.
   Ему говорят об этом, даже не произнося имени вслух: ведь его  собственное
проклятое имя - это благословенное имя Никиты-младшего. Имя -  табу.  Больше
года Инга не произносила его имени  вслух  -  с  того  самого  августовского
воскресенья, когда их сына не стало.
   Вода, которая убила Никиту-младшего, тоже напоминала  парное  молоко.  Но
Никита этого не помнит: только холод.  Прозрачный  холод,  застывшая  мелкая
рябь озерного песка  и  тельце  шестилетнего  сына,  над  которым  сомкнулся
тяжелый штиль. Никита нашел Никиту-младшего  не  сразу,  он  даже  не  сразу