negreiro" - захватанной визитной карточке Марины-Лотойи-Мануэлы.
   Для начала на маленькой эстрадке  погасли  софиты,  до  этого  равнодушно
шарившие по маслянистым макушкам латиносов. Потом появились два тонких луча,
скрестившихся на самом центре, и Никите на секунду показалось, что лучи  эти
-  всего  лишь  нестерпимый,  ослепительный,  обжигающе-холодный  свет  глаз
Kopaбeльникoffa.
   Впрочем, так оно и было. Kopaбeльникoff пожирал эстрадку глазами.  Как  в
детстве - восхитительно-чужой перочинный нож с пятнадцатью лезвиями.  Как  в
юности - восхитительно-чужую длинноногую и  короткостриженую  подружку.  Так
можно пожирать глазами все, что не принадлежит  тебе.  И  никогда  не  будет
принадлежать. Или -  будет?...  При  условии,  что  ты  -  почти  всемогущий
Корабельникоff... Но почти всемогущего больше не было.  Его  не  стало,  как
только в спертом воздухе "Amazonian Blue" разлились первые,  еще  осторожные
звуки "Navio negreiro". Следом  за  этими,  почтительно  склонившими  голову
звуками, прошествовал голос. "Ничего особенного, - тотчас же решил Никита, -
ничего. Вот только откуда такая спесь, тоже мне, Монтсеррат Кабалье!.."
   Но Kopaбeльникoff был явно другого мнения о голосе. И о его  владелице  -
тоже.
   Она появилась лишь спустя  минуту,  когда  чертова  carason  благополучно
выбралась из первого куплета. Медноволосая, медноглазая, с оливковой  кожей.
Вот именно - оливковой. Тот самый вариант, который Никита терпеть не мог,  -
оливки с анчоусами. И  Марину-Лотойю-Мануэлу  невзлюбил  сразу  же,  скажите
пожалуйста, какая фифа! А всего-то и радости, что вставной  номер  в  кабаке
для пьющего и жрущего миддл-класса...
   Но с мнением Никиты никто и считаться не будет, его номер  -  пятый,  его
кресло - приставное, его  место  -  на  параше,  пусть  и  оснащенной  самой
передовой  сантехникой...  Огрызок  "Navio  negreiro",  состоявший  из  двух
куплетов  и  припева  в  стиле  "умца-умца-гоп-со-смыком",  Никита  посвятил
изучению неожиданной Корабельникоffской пассии. Нет, не  конкретно  ей  -  с
певичкой все было ясно с самого начала, - а тому ощущению опасности, которое
исходило от нее.
   Смертельной опасности.
   В чем-чем, а в "смертельном" Никита разбирался. Он слишком давно стоял на
краю пропасти, он слишком долго заглядывал в  нее,  он  изучил  все  повадки
смерти. Вот и сейчас - глядя на певичку и на ее чистый,  сладковато-трупный,
полуразложившийся голос,  петлей  обвивающий  крепкую  шею  патрона,  Никита
сказал сам себе: "Кранты тебе, Ока Алексеевич. Она тебя  в  могилу  загонит,
как два пальца об асфальт"... Финал был ясен как день, во  всяком  случае  -
для Никиты, вот только кривая дорожка к этому финалу не просматривалась.  Да
и с чего бы ей просматриваться, никаких поводов к  этому  Корабельникоff  не
давал, совсем напротив. Завидный женишок с хорошо поставленным  бизнесом,  с
хорошо развитыми хватательными рефлексами, с хорошо натренированным телом...
Да  и  возраст  самый  подходящий,  лишь  слегка  припорошенный  благородной
патиной. В этом возрасте не только детей наплодить можно, но и  на  ноги  их
поставить, и внуков дождаться при хорошем раскладе.
   И все же, все же...
   Мнимая удавка на шее Корабельникоffа затянулась туже и  заставила  Никиту
поежиться. Он даже затряс головой, чтобы сбросить с себя наваждение. Но  это
помогло ненадолго, а  точнее  -  на  пять  минут.  Ровно  через  пять  минут
Марина-Лотойя-Мануэла оказалась за их столиком, в непосредственной  близости