правила позабудешь. Или другие выколотят - такие же соискатели в  ненадежной
альпинистской связке.
   Ни тенью, ни псом хозяина Никита не стал.  Да  и  сам  Корабельникоff  не
потерпел бы этого. Вопросы личной преданности его не интересовали  -  редкий
случай для русского  менталитета,  взращенного  на  вероломных  византийских
костях.  Похоже  было,  что  Kopaбeльникoff  вообще  как   чумы   боится   и
преданности, и верности, да и простейших  проявлений  души  тоже.  Работать,
молчать и так же молча вершить судьбы - ничего другого он не  умел.  Или  не
хотел уметь. Или забыл, как это делается. Далее любовницы у  него  не  было,
самой завалящей. С таким отношением к  жизни  он  прекрасно  вписался  бы  в
архитектуру тибетского монастыря, линию на руке Будды, в скит отшельника - с
водой в грубой миске и плодами тутового дерева на грубо  сколоченном  столе.
Но  скит  Корабельникоffу  с   успехом   заменяла   собственная,   динамично
развивающаяся компания. А инжир и воду - огурцы и водка. И то раз в  неделю,
не чаще.
   Никита много думал о Корабельникоffе. Обкрадывая тем самым мысли об  Инге
и  Никите-младшем;  это  воровство  было  безотчетным,  чем-то  напоминающим
клептоманию. Но, в отличие от клептомании, никакого  удовлетворения  оно  не
приносило. Хуже не придумаешь, чем вопросы без всякой надежды на ответ. Будь
фигура, Корабельникоffa чуть яснее, чуть трагичнее, Никита решил бы,  что  в
хозяине произошел какой-то слом - когда-то давно, а может быть, и не  очень;
и слом этот был сродни его собственному. Но Kopaбeльникoff всегда был закрыт
и ровен, ровен и закрыт, он  очень  грамотно  защищался  -  и  не  только  в
спарринг-боях. Ни единой бреши в  идеально  простроенной  линии  обороны  не
было.
   До поры до времени, как оказалось.
   Поздней  весной  кольцо  было  прорвано,  и  от  обороны  остались   одни
воспоминания. Kopaбeльникoff влюбился. Влюбился  так,  как  только  и  можно
влюбиться с диагнозом "около пятидесяти" - страстно, отчаянно и  безнадежно.
В одну из апрельских суббот он отменил почти узаконенный водочный ритуал под
молчание и огурцы. За четырехмесячный период это случалось впервые, и Никита
насторожился. Еще больше он  насторожился,  когда  питейная  суббота  вообще
исчезла из их расписания, и ее заменила другая суббота  -  тренажерная.  Она
прибавилась к тренажерному четвергу. Теперь Kopaбeльникoff до одури качался.
В этом не было никакой необходимости, - он и без того  пребывал  в  отличной
для своего возраста форме: ни одного лишнего грамма, об обрюзглости  и  речи
быть не может,  все  предусмотрительно  подтянуто  -  от  кожи  на  лице  до
плоского, юношеского живота. А нарастить  груду  тупых  мышц,  вот  так,  не
принимая стероиды, не представлялось  возможным.  Но,  скорее  всего,  тупые
мышцы были совсем не главным -  главным  было  обвести  вокруг  пальца  дату
рождения в паспорте. И, глядя на  патрона  с  беговой  дорожки,  Никита  все
гадал, - сколько же  лет  может  быть  этой  неожиданной  Корабельникоffcкoй
напасти. Болезненные тридцать пять? Настороженные тридцать? Лживые  двадцать
семь?... Не-ет... Даже ради двадцати семи  Корабельникоff  не  стал  бы  так
изводить себя. В двадцать семь мысли в прохладном  амбаре  черепной  коробки
благополучно дозревают до здорового практицизма. Если не сказать -  цинизма.
В двадцать семь уже неважно, как  выглядит  кандидат  в  любовники,  гораздо
более важен внешний вид его портмоне.  И  разумная  (а  чаще  -  неразумная)
полнота здесь, скорее, приветствуется... Впрочем, портмоне, как и  владелец,
тоже может быть поджарым, в конце концов, для кредитных  карточек  нужно  не