все другие иезуитские инициативы, исходила от Инги:  в  их  ледяном  аду  не
должно быть никого, - никого, кто может согреть словом, дыханием или  просто
сочувственным пожатием руки. Противостоять Инге было  невозможно,  -  и  все
отступили. Не сразу, но отступили. И только Левитас продолжал долбить клювом
в проклятую крышку их общего  с  Ингой  гроба.  Иногда  ему  даже  удавалось
вытащить Никиту в сауну на Крестовском, но чаще они встречались в "Алеше" на
Большом проспекте  -  за  традиционным  "полкило"  паленого  махачкалинского
коньяка.
   - Бросай ты эту суку, - в очередной раз увещевал Левитас Никиту.
   - Хороший совет, - в очередной раз грустно улыбался Никита.
   Бросить Ингу! Нет, он никогда этого не  сделает,  никогда!  Бросить  Ингу
означало бросить на произвол судьбы маленького мертвого  мальчика,  сына,  -
оставить его лежать под открытым небом, пока вороны времени не  выклюют  ему
глаза. Бросить Ингу было невозможно.
   - Ну нет  так  нет,  -  в  очередной  раз  соглашался  Левитас.  -  Тогда
по-быстрому допиваем коньячишко и возвращайся в свою сраную жизнь.
   - Куда ж я денусь!...
   - Ну, блин... Нет ума - строй дома...
   "Нет ума - строй дома"  -  знаменитая  Митенькина  присказка.  После  нее
следовал монолог о  смерти,  к  которой  Левитас,  как  сотрудник  убойного,
относился достаточно цинично.
   - Не с вами одними такое несчастье случилось, - впаривал Никите Митенька.
- Уж поверь... Я с этим постоянно сталкиваюсь... Сплошь и  рядом,  сплошь  и
рядом.
   - Ты не понимаешь... Смерть - только тогда  смерть,  когда  она  касается
тебя лично. Все остальное - не в счет...
   - Дурак ты, Кит. Ой, дурак...
   В этом месте их бесконечной, идущей по кругу беседы Левитас, как правило,
замолкал:  перед  ним  вставала  обычная  дилемма,  -  шваркнуть  Никиту  по
физиономии  или  молча  допить  коньяк.  И,  как  правило,  Левитас  выбирал
последнее: несмотря на оголтелую работу, он был миролюбивым малым.
   Миролюбивым и свободным, не отягощенным ни женой, ни детьми,  ни  особыми
проблемами. Хотя одна проблема у Левитаса  все-таки  была.  Проблема  носила
кличку Цефей и отнимала у Митеньки те немногие силы, которые еще  оставались
после работы и беспорядочных половых связей. Цефей (или  по-домашнему  Цыпа)
был гнуснейшим молодым доберманом с отвратительным  характером.  Цыпа  кусал
всех подряд, невзирая на возраст и пол, и так громко выл в одиночестве,  что
к Митеньке неоднократно заглядывала милиция -  не  подпольный  ли  абортарий
содержит гражданин Левитас, не живодерню ли на дому?  Кроме  того,  Цыпа  не
признавал собачьего распорядка и нагло клал кучи посреди  коридора  в  самое
неподходящее для этого время.  Обычно  оно  совпадало  с  визитом  очередной
секс-дивы, на которой Левитас готов был  жениться,  не  выползая  из  койки.
Дива, преследуемая запахом собачьего  дерьма,  покидала  логово  Левитаса  в
пожарном порядке, после чего Митенька принимался за показательную порку.  Но
толку от этой порки не было никакого.
   - Из-за этого  проклятого  кобеля  я  никогда  не  женюсь,  -  сокрушался
Левитас.
   - И не женись. Никогда не женись. Никогда.
   Это Никитине "никогда"  было  последним  словом  приговоренного.  В  утро
накануне казни. Никаких  апелляций.  Яйцо  всмятку  и  крепкая  сигарета  на