работает, каникулы у них теперь.
     - Каникулы-каникулы,  -  протянул нараспев следователь.  -  Вот  она,
жизнь человечья.  Жена умерла,  дети разъехались по заграницам,  и остался
мужик в полном одиночестве.  - Он сочувственно поцокал языком, покосившись
на мумию в застиранном платочке,  безучастно дремавшую под рябиной.  -  Со
Степановной, как я вижу, не очень-то поговоришь... Студенты там, аспиранты
всякие не навещают?
     - Кто их знает. Может, и навещают.
     - В  мое  время  не  забывали  учителей,   -  посочувствовал  пожилой
представитель прокуратуры.  -  Это теперь никому ни до кого дела нет... Но
где же наш старший инспектор?  -  Он нетерпеливо взглянул на часы.  - Чего
копается? Дело ведь явно не рядовое...
     - Может, оттого и копается, что не рядовое, - заметил Крелин.
     Люсин  между  тем  обошел дом  кругом,  окончательно убедившись,  что
пристрастия его хозяина были далеки от традиционных.
     В   непосредственном  соседстве   со   штамбовыми  розами   изобильно
произрастал,   растопырив  колючие  листья,   чертополох,   кусты   бузины
чередовались с волчьей ягодой и дурманом. На узких, высоко приподнятых над
поверхностью  грядках  вместо  моркови  и   огурцов  золотились  звездочки
зверобоя,  качались скромные головки тысячелистника.  Среди ошарашивающего
разнообразия Люсин распознал валерьяну и донник,  душицу и мяту,  девясил,
шалфей и горец.  Пятачки целины,  оставленные под первозданный подорожник,
пастушью сумку и  коровяк,  надменно покачивавший желтыми стрелами крупных
соцветий,   чередовались  огороженными  проволокой  квадратами,  где,  как
рептилии в  террариуме,  зловеще  наливались ядом  зонтики  леха,  метелки
эфедры,  вороний глаз, белена. Лишь обладая поистине нездоровой фантазией,
можно было  высадить на  клумбах ревень заодно с  вероникой,  календулой и
полынью... Сад отрав, огород целебных кореньев и приворотных зелий...
     Что ж,  рассудил Люсин,  каждый волен выращивать на своей земле,  что
душа пожелает,  в том числе и столь экстравагантные культуры. Благо хозяин
- профессор,  доктор наук  и,  очевидно,  съел на  этом деле собаку.  Токи
воздуха перетекали запахами медуницы,  прохладой аниса,  щекочущей в горле
истомой прелой листвы -  до  сладостной печали,  до  горячего прилива,  до
слез.  Теперь Люсин почти наверняка знал,  что не  ошибся в  предчувствии,
когда,   затворив  за   собой   калитку,   увидел   геральдический  цветок
чертополоха,  смоляную вагонку за  ним  и  блики света,  как  на  креповых
лентах.
     - Хотел бы я знать,  зачем ему понадобилось так выкрасить дом!  -  не
удержался он от невольного восклицания.  И,  словно устыдившись, что будет
услышан, взглянул на часы и поспешил выбраться на тропку. Его погружение в
омут снов и  вещих ощущений длилось чуть более получаса,  и  он  подивился
тому, как стремительно летит время.
     - Ну что, товарищи, - спросил с наигранной бодростью, присоединившись
к остальным. - Заглянем внутрь?
     - Давно пора,  - попенял ему следователь Гуров. - Дело к вечеру идет,
а у нас еще непочатый край.
     - Так уж и непочатый,  - лукаво прищурился Люсин. - Не скажите, Борис
Платонович, кое-что я все-таки углядел.
     - Хотелось бы знать,  что именно. - Следователь вновь не удержался от
шпильки. - Просто так, для порядка, знаете ли...