каким-то  особенным,   надрывным  состоянием,  которое,   при   внимательном
рассмотрении,  проявлялось  в них постоянно: они и пели,  и пили, и спорили,
даже  по пустякам,  не  просто так  -- отдаваясь,  как говориться, со  всеми
потрохами.  Многие из них работали,  как  черти --  видимо, и  тут,  даже  в
неинтересном,  "ломовом"  труде, находя  какое-то спасение от невидимого для
окружающих  огня.  Как правило, это  люди  со  сложным прошлым, с рубцами на
судьбе, которые  подавались на  Север в надежде отдалиться  от  чего-то,  до
конца не веря в давным-давно известное, что от себя уйти невозможно.
     Смирнов  был убежден --  Север это не то место, где велика вероятность,
что  огонь неуспокоенной  души не вырвется наружу. Причем, Север не "ломает"
или  "губит" людей -- это распространенная ошибка, обычная при  перестановке
причины и следствия. Просто, что заложено, то раскрывается  в экстремальных,
крайних условиях Севера: непьющий человек может спиться, "уравновешенный" --
пырнуть ножом приятеля, "благополучная" семья -- разрушиться...
     ...Понимать бы человеку, какие проявления  способно  дать напряжение от
полярной ночи со звенящим, оглушающим, отупляющим  морозом, от  бесконечного
дня  с духотой и гнусом --  и все это в одиночестве, ограниченности бытового
пространства, общения.  Понимать --  и  отказался  бы  иной  от  нордической
одиссеи,  не стал бы  испытывать  судьбу, "проверять" себя тайгой и тундрой.
Но... куда  деться и  от согласия с тем, что как раз-таки это незнание себя,
мира  --  и есть источник романтики души,  ее  вечного поиска. И  дорога "за
туманом   и   за  запахом   тайги"   подсильна   лишь   человеку-"незнайке",
легкомысленно рвущему свои  корни и уходящему в  поиск  воли, доли,  рая  --
туда, где может быть только доля и воля. Ведь  именно они,  эти несведущие и
неискушенные,  прокладывают  приполярные  трассы,  строят города  на  берегу
Ледовитого океана -- и именно они, "хорошие"  и "плохие", зачастую  безмерно
дорогой  ценой личных потерь,  становятся живой  почвой,  первым плодородным
слоем на пустынной, жестокой земле...

     После года работы  в  Надымском ГОВД Геннадию дали  отдельное  жилье --
половину  уже  видавшего Север  жилого  вагончика. Сюда  и  привез из родной
деревни бывшую одноклассницу Нину, которая стала его женой.
     Супруга  была  потрясена  видом  гнездышка,   где  предстояло  начинать
северную жизнь.  Медовый месяц... Первые дни она просто лежала и плакала, да
изредка, когда выходила из депрессии, порывалась уехать...
     Когда родился ребенок, начались  настоящие трудности. Командировки мужа
были  частыми: в конвой, на задержание... Жена с дочкой оставались во власти
"стихии":   то   электричества   не   станет,   то   воды,   несколько   раз
"размораживалась"  батарея.  Выручало  крестьянское  здоровье,  которое,   к
счастью, передалось и дочери...

     Я  проснулся  от  стука  в дверь. Посмотрел  на  часы. Утро. Вчера,  по
телевизору,  хоронили  Андропова.  Вечером  после  работы  зашел в  соседнее
общежитие к  холостякам-соратникам. Обменялись  новостями и  мнениями, в том
числе "по  поводу". Диссидентов  среди  моих знакомых не было, поэтому  всем
было  "жалко  мужика".  Дисциплинированных  партийцев  тоже не оказалось,  а
посему, как водится, "повод" вскоре ушел на второй план, и из открытого окна
на улицу понеслось подгитарное: "Конфетки-бараночки!..."  Н-да!...  Страна в
трауре... Эмигрантские песенки, и вообще... И вот -- уже пришли? Быстро...
     Это я так шутил с собой: какое ни строгое было время, но всерьез думать