завитков. На лице отражалось возбуждение.
     Хижина, перед которой плясали  мужчины,  была  украшена  гирляндами  из
красного жасмина. Перед  входом  были  протянуты  гирлянды  из  алых  цветов
гибискуса {Гибискус (Hibiscus heterophyllus)  -  растение,  корни  и  листья
которого аборигены Северной Австралии употребляют в пищу.}. На крыше  лежали
ветки деревьев и листья кокосовых пальм.
     В тени пальм и хижин, окружавших эту "площадку для  танцев",  собрались
все аборигены, не принимавшие участия в церемонии.
     Женщины, кружившиеся вокруг  стола,  остановились  перевести  дух.  Они
перебрасывались словами и смеялись,  как  гости  в  бальном  зале  во  время
перерыва между танцами. Атмосфера корробори не рассеялась даже тогда,  когда
смолкли крики танцующих: громкие причитания, доносившиеся  откуда-то  сзади,
по-прежнему окутывали присутствующих духом древних обрядов.
     Позади женщин я увидел  трех  иссохших  старух,  которые  держались  на
довольно значительном расстоянии от молодежи. Они медленно перебирали ногами
и размахивали руками. То был танец Старых Людей. Отвислые груди старух  были
разрисованы глиной и охрой, по бедрам и  поперек  туловища  проходили  бурые
линии.  Годы  избороздили  морщинами   их   поблекшую   кожу,   похожую   на
потрескавшуюся почву в высохшем пруду. Но шрамы на телах этих старых  женщин
- полоски чистой,  блестящей  кожи  -  напоминали  обручи  из  полированного
дерева. Эти надрезы, нанесенные еще в юности, казались  совсем  свежими;  то
был символ преданности обычаям своего народа.
     Танцуя,   старые   австралийки   издавали   пронзительные   вопли    на
одной-единственной ноте:
     - А-а-а-а...
     Никто не обращал на них внимания, а они в свою очередь забыли обо всем,
поглощенные пляской. Быть может, их глаза видели совсем не  то,  что  видели
мои. Быть может, они видели девственные заросли и танцующих мужчин, таких же
молодых и сильных, как когда-то были они сами. Быть может, им казалось,  что
у них упругие груди, полные молока, что они прижимают к себе младенцев.
     Чувствуя затаенную боль в их голосе, видя  их  полную  отрешенность  от
окружающего, я с горечью подумал: быть может,  они  слышат  лебединую  песнь
своего народа!
     Молодые  женщины  возле  стола  опять  начали  танцевать.   Они   стали
приближаться к ожидавшим их мужчинам, которые подбрасывали копья и испускали
хриплые крики. Тогда три старые австралийки подошли  к  столу  и  продолжили
свой танец там.
     Наконец, женщины присоединились к мужчинам  перед  хижиной.  Все  стали
полукругом.  Начались  "сольные"  выступления.  Основная  масса   участников
выполняла роль хора, отмечая такт ногами, хлопками рук и  выкриками.  Низкие
гортанные голоса мужчин и пронзительные крики  женщин  сливались  в  громкий
аккомпанемент.
     Мужчина в маске выбежал вперед и исполнил бешеный танец. Я сел рядом  с
каким-то стариком в надежде, что он объяснит  мне  смысл  танцев,  но  мы  с
трудом понимали друг друга. Он описал один танец в следующих выражениях:
     - Две старухи... Давным-давно... Он потерял  сына.  Его  укусила  змея.
После этого он танцевал. И упал мертвым. Две женщины пляшут вокруг него...
     Мне показалось, что это описание имеет весьма  отдаленное  отношение  к
танцу. Старик утратил мое доверие, Тем не  менее  он  сообщил  мне  название
главного танца, в основе которого была драматическая ситуация:  измена  жены