сформировавшихся под влиянием Н. Я. или ее книг. А  много  ли  надо  поэтов,
чтобы определить время? Итоги этой работы "по  склеиванию  позвонков"  конца
тысячелетия еще будут подведены. И тем досаднее было прочесть в  предисловии
М. Поливанова  к  первой  публикации  Н.Я.  (Юность.  1988.  №8),  что  "при
обсуждении стихов в  ней  (в  Н.Я.  -Н.П.)  сказывалась  манера  современной
школы". Помилуйте, Миша, "школа" могла быть (и, пожалуй, была) только одна -
Осипа Мандельштама. Но почему она - "современная"? "Она (то есть  Н.Я.-Н.П.)
хищно впивалась, - пишет М. Поливанов, - в строку и требовала ее  конкретной
интерпретации - и притом единственной. Так, например,  она  настаивала,  что
"Сияло   солнце   Александра"   <...>   написано    о    Пушкине".    Трудно
примитивизировать более  суждения  Н.  Я.  о  поэзии,  предпринятые,  как  я
полагаю,  исключительно  для  "оживляжа".  Но  обратимся  к  самой  Н.   Я.:
""Вчерашнее солнце" не Пушкин, - пишет она, - а просто любой  человек  <...>
Чего гадать, откуда пришло черное солнце, - оно есть даже в  Эдде"  ("Вторая
книга"). Видимо, М. Поливанов перепутал что-то. Но хуже другое, что он (один
из "лучших друзей") не разделял, оказывается, отдельных взглядов  Н.  Я.  (и
почему-то  -  не  спорил),   но   всего   лишь   прощал   ей   ее   "обидные
несправедливости" и "вряд  ли  обоснованные  обвинения".  "Друзья  ей  очень
многое прощали" - такое  "великодушие"  вряд  ли  уместно  в  предисловии  к
публикации друга, сохранившего не только свой светлый ум до последних  дней,
но и наши мозги  от  помешательств  века.  Не  будем  "рассчастливливаться".
Время, которое - нам кажется - мы похоронили, умирать  не  хочет.  Оно  тоже
перестраивается в эпоху гласности,  сдавая  одни  позиции  и  укрепляясь  на
других, вокруг неожиданных
   [XVII]
   лидеров. Вчера с претензиями  заявился  ко  мне  (за  отсутствием  прямых
виновников) боевик (или лидер) из "крайних левых". Он  прочитал  отрывок  из
"Воспоминаний" Н.  Я.  и  все  "новое  о  Мандельштаме"  других  авторов.  И
возмущался культом личности Осипа Мандельштама, обвинял  его  в  недостойном
поведении на следствии (словно это было следствие, а не надругательство),  а
также требовал равного уважения ко всем, упомянутым в книге Н. Я. Высокий  и
крепкий, с  лицом  ныряльщика  (несколько  стертым  от  этого  занятия),  он
светился от счастливого чувства непричастности к нашим грязным делам. Он  не
был ни сталинистом, ни националистом. И я не сразу понял, чего же ему  надо.
В конце концов все мы, живущие на  этой  земле,  повара.  Все  делаем  (если
делаем что-то) пищу. Одни  -  для  души,  другие  -  для  всего  остального.
Мандельштам делал честную пищу - на редкость! - и потому  необходимую,  хотя
не всякому по вкусу. А кто-то - суррогат. А кто-то - ядовитую и  опасную.  И
что тут темнить, когда яснее не бывает:
   один кормит,
   другой как бы кормит,
   а третий травит. И какая может быть "уравниловка" (равное уважение) между
теми, кто роет колодцы, и теми, кто отравляет колодцы?! Не может быть,  если
не темнить. А потому надо темнить. Не нам,  но  времени,  которое  не  хочет
умирать. Времени, перепутавшему себя с вечностью, - и  в  этом  его  главное
заблуждение. Оно изыщет себе адептов из  "чистых"  вроде  моего  гостя.  Оно
согласно жертвовать Ставским и Воронским (кто их там  помнит!).  Но  еще  не
отдает Маршака. Хотя и говорит уже о нем -  "с  одной  стороны  и  с  другой
стороны". И не рухнет, когда окажется, что "другой стороны" нет, -  повиснет
на Алексее Толстом. Время хочет отползать, и  оно  будет  отползать.  И  уже