пайке и до сих пор не можем оправиться от  нашего  затянувшегося  (чтобы  не
сказать - безнадежного!) невежества. "В Курске выловили знаменитых соловьев,
и молодняку не у кого учиться. Так  пала  курская  школа  соловьиных  певцов
из-за прихоти людей, посадивших лучших мастеров в клетки". - Кто ваш отец  в
поэзии? - спрашивала Н. Я., пытаясь уловить преемственность.  -  Мандельштам
называл Аннен-ского. А вы?.. Я терялся, полагая себя безотцовщиной.  "У  нас
нет родословной, - писал я тогда  о  нашем  поколении.  -  Мы  произошли  от
взрыва. Он порвал старые связи. И кости наших предков нам не собрать".  Было
ясно, что мы не от Суркова и даже не от Асеева - не тот смысловой состав!  -
и только много позже, в разговорах на Большой Черемушкинской, когда Гельфанд
говорил: "Откиньте занавеску и поставьте бутылку на стол", - мне  открылось,
что вышли мы (кто хоть сколько-нибудь вышел), как и наши отцы, из XIX века и
эллинов. В исторической традиции мы оказались ровесниками наших отцов, а они
нашими современниками: Ходасевич, Хлебников, Клюев;  конечно  -  Ахматова  и
Мандельштам; Пастернак, Гумилев, Цветаева. Круг ширился, в него вернулись  в
качестве  современников,  а  не  предшественников,   Блок,   Вл.   Соловьев,
Флоренский, Розанов, Франк, Сергий Булгаков и Сергий Трубецкой  и,  конечно,
Анненский.  Впрочем,  они  были  отчасти  и  предшественники,  а  собственно
предшественники начинались  с  Фета,  Тютчева,  Некрасова.  В  XIX  веке  мы
чувствовали себя как дома, из которого, как теперь  выяснилось,  только  что
вышли. Чтобы образовать
   [XV]
   свой, уже немало возведенный усилиями наших отцов-современников. Иначе  и
не могло быть. XIX век мы интуитивно предпочли пустоте "советского периода",
из которого (особенно из поэзии) было вычищено все честное и талантливое. Но
осознать свое выпадение из времени (свое отщепенство) было непросто.  -  Что
вы тут сидите на бревнышках, как  отщепенцы,  -  сказала  мне  и  двум  моим
друзьям веселая комсомолка в одной из  деревень  Калужской  области  в  1958
году. Это было смешно: мы не были отщепенцами, мы просто сходу не  вломились
в правление колхоза. Через десять лет это уже не было смешно. Честные  книги
и рукописи арестовывались вместе с читателями.  Последний  обыск  (известный
мне) был учинен весной 1983 года: был изъят архив Н. Я. Мы перестраивались в
"догутенберговскую", как говорила Анна Андреевна, эпоху.  Мы  разговаривали,
махнув на стены, у которых "уши". И разговоры случались жесткие. Впрочем,  в
последние год-два Н.Я. ослабела  настолько,  что  для  серьезного  разговора
собиралась с трудом, но все-таки собиралась и вела его уже  почти  всегда  в
узком кругу. А остальных гнала  на  кухню  ("Пошли  вон,  дураки!").  Как-то
неожиданно она перестала "выяснять отношения", чем занималась  всю  жизнь  с
пристрастием, а ее христианское смирение было своеобразно, как все в ней:  -
Она стерва, - говорила Н. Я. о какой-нибудь малопристойной особе. - Но я  ей
не  судья.  "Резкость  ее  не  всеми  была  понята,  -   пишет   архиепископ
Сан-Францисский Иоанн. - Брали ее  вне  широчайшего  контекста  общей  и  ее
жизни". И прежде, когда было больше сил, и потом, когда уже непонятно  было,
сколько  еще  продлится  наше  общее  с  Н.Я.  время,  она,  собравшись  для
разговора, торопила его. И не все выдерживали ее "натиск" и отходили, иногда
совсем. Я тоже отходил,  но  ненадолго,  остывал,  осмыслив,  и  возвращался
подчас за очередным подзатыльником ("побей, да научи!"), потому что для меня
эта "наука" была не кислородом, кото[XVI]
   рого может быть больше или меньше, но воздухом, без которого  невозможно.
Я   могу   назвать   многих   поэтов,   "восстановленных"   или   изначально