Давно уже - почти два года - собираюсь  вам  написать  по  поводу  одного
места в 1-м томе ваших воспоминаний . Люди,  годы,  события".  Речь  идет  о
судьбе О. Мандельштама. Вы пишете (со слов брянского агронома В.  Меркулова,
посетившего вас в 1952 году) о том, что О. Мандельштам  в  конце  1938  года
погиб на Колыме. Уже находясь в заключении, в тяжелейших условиях Бериевской
Колымы, О. Мандельштам - по словам В. Меркулова - сохранил бодрость  духа  и
преданность музе поэзии: у костра он читал  своим  товарищам  по  заключению
сонеты Петрарки. Боюсь, что конец Мандельштама был менее романтичен и  более
ужасен.
   О. Мандельштама я встретил в конце лета или в начале осени (то  ли  конец
августа,  то  ли  середина  сентября)  1938  года  не  на   Колыме,   а   на
Владивостокской "пересылке" Дальстроя, т. е. управления Колымских лагерей.
   На этой пересылке оседали только отсеянные медицинской  комиссией  (вроде
меня). Остальные, - пробыв некоторое время на  пересылке,  -  погружались  в
пароходы и отправлялись в Колыму. На наших глазах  проходили  десятки  тысяч
людей.
   Я и мои друзья, любящие литературу, искали в потоке новых и новых  порций
прибывающих с запада зеков - писателей, поэтов и, вообще, пишущих людей.  Мы
видели Переверзева, Буданцева, беседовали с ними. В сыпнотифозном больничном
бараке, куда я попал в декабре 1938 года,  мне  говорили,  что  в  одном  из
отделений барака умер от сыпняка Бруно Ясенский.
   А О. Мандельштама я нашел, как я уже писал, задолго до этого  -  в  конце
лета или в начале осени. Клопы выжили нас из бараков, и мы проводили  дни  и
ночи в зоне в канавах (водосточных). Пробираясь вдоль одной канавы, я увидел
человека в кожаном пальто, с "хохолком" на лбу. Произошел обычный "допрос":
   - Откуда?
   - Из Москвы...
   - Как ваша фамилия?
   - Мандельштам...
   - Простите, тот самый Мандельштам? Поэт? Мандельштам улыбнулся:
   - Тот самый...
   Я потащил его к своим друзьям... И он - в водосточной канаве - читал  нам
(по памяти, конечно) свои стихи, написанные  в  последние  годы  и,  видимо,
никогда  не  издававшиеся.  Помню  -  об   одном   стихотворении,   особенно
понравившемся нам, он сказал:
   - Стихи периода Воронежской ссылки. Это - прорыв... Куда-то прорыв...
   Он приходил к нам каждый день и читал, читал. А мы его просили: еще, еще.
   И этот щупленький, слабый, голодный, как и все мы, человек  преображался:
он мог читать стихи часами. (Конечно, ничего записывать мы  не  могли  -  не
было бумаги, да и сохранить от обысков невозможно было бы. )
   А дальше идет вторая часть - очень тягостная и горькая. Мы  стали  (очень
быстро) замечать  странности  за  ним:  он  доверительно  говорил  нам,  что
опасается смерти - администрация лагеря его хочет отравить.  Тщетно  мы  его
разубеждали - на наших глазах он сходил сума.
   Он уже перестал читать стихи и шептал нам "на ухо" под большим секретом о
все новых и  новых  кознях  лагерной  администрации.  Все  шло  к  печальной
развязке...  Куда-то  исчезло  кожаное  пальто...  Мандельштам  очутился   в
рубищах... Быстро завшивел... Он уже не мог  спокойно  сидеть  -  все  время
чесался.
   Однажды утром я пошел искать его по зоне - мы решили повести его (хотя бы