краснеть... ", написанное  еще  в  Москве  перед  арестом  в  1934г.  Н.  Я.
Мандельштам сомневалась в принадлежности этого стихотворения ей.  В  письмах
С. Б. Рудакова есть упоминание о посвященных ей стихах, "написанных в  часы,
когда она думала не о нем (их она наизусть не  помнит  и  не  любит)"  (см.:
Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год. С. 73).
   С. 243... О. М. вспомнил "в санях сидючи"... - Образ в начале  "Поученья"
Владимира Мономаха: "седя на санех, помыслих в души своей и  похвалих  Бога,
иже мя сих днев грешнаго допровади". Означает: в конце жизни, перед  смертью
(в Древней Руси тело умершего перевозили на санях).
   Живя в Ассирии, нельзя не думать  об  ассирийце...  -  Образ  "ассирийца"
возник в прозе Мандельштама "Путешествие в Армению" (1933):  "Царь  Шапух  -
так думает Аршак - взял верх надо мной и - хуже того - он  взял  мой  воздух
себе. Ассириец держит мое сердце". Из того же отрывка, представляющего собой
переложение армянской  исторической  хроники,  взято  у  Н.  Я.  Мандельштам
выражение "один добавочный день" (см. на с. 259).
   С. 245 ...стоит поискать донос об этом стихотворении. - По  свидетельству
А. К Гладкова (неопубликованный  дневник),  в  1949г.  на  Лубянке  от  него
пытались добиться признания, "что среди стихов Мандельштама о  Кавказе  есть
антисоветские".
   С. 246 Уцелевшие оказались такими же мертвецами,  как  и  погибшие...  из
действовавших  в  те  годы  поколений  не  сохранилось  даже  свидетелей   и
очевидцев. Запутавшиеся, они все равно не распутаются  и  ничего  не  скажут
обрубками своих языков. - К этому и многим другим горьким пассажам книги  Н.
Я. Мандельштам подходят слова римского историка Тацита, писавшего  их  после
смерти Домициана: "Поистине мы дали  великий  пример  долготерпения!  И  как
прошлое узнало крайние рубежи свободы, так мы  -  крайние  пределы  рабства.
Через доносчиков у нас  отняли  даже  возможность  говорить  и  слушать.  Мы
потеряли бы вместе с голосом и самое память, если б забвение  было  в  нашей
власти в той же мере, что и молчание. Лишь теперь мы оживаем...  Но  природа
человеческой слабости такова, что лекарства  медлительнее  недугов:  подобно
тому как тела наши растут не скоро, а гибнут быстро, так подавить  дарования
и усердие легче, чем вернуть их к жизни. Само бездействие становится сладко,
и праздность, ненавистная вначале, под конец внушает любовь. Пятнадцать  лет
минуло, большой отрезок человеческого века, - и многие ушли по воле  случая,
а самых решительных,  всех  до  последнего,  убил  принцепс.  Мы,  немногие,
пережили не только прочих, но, можно сказать, и самих себя: ведь из  средины
жизни вырвано столько лет, что мужчины состарились  в  молчании,  а  старики
дошли почти до могилы" (Агрикола. I. 1-2. Перевод С. Маркиша).
   "Свинцовая горошина" - из четверостишия А. Ахматовой (1937):

   За такую скоморошину,
   Откровенно говоря,
   Мне свинцовую горошину
   Ждать бы от секретаря.

   С. 247 "Почему, когда я думаю  о  нем,  передомной  все  головы  -  бугры
голов?" - Ср. в "Оде" ("Когда б я уголь взял для высшей похвалы... "):
   Он свесился с трибуны, как с горы, -
   В бугры голов...
   ...........................................................