О. М. к месту ссылки. Это была вторая неслыханная милость, и я,  разумеется,
тотчас согласилась ехать, но мне до сих пор  любопытно,  что  произошло  бы,
если б я отказалась. Какая бы выстроилась очередь, если бы в  37-м,  скажем,
году желающим предложили добровольно отправляться в ссылку вместе с семьями,
детьми, барахлом и книгами!.. Жены дежурили  бы  в  этой  очереди  вместе  с
любовницами, мачехи рядом с падчерицами... А может, и нет... Люди только тем
и держатся, что не знают своего будущего и надеются избежать  общей  участи.
Пока погибают соседи, уцелевшие тешат себя знаменитым вопросом "За  что  его
взяли?"  и  перебирают  все  неосторожности  и  оплошности,  замеченные   за
погибающим. Женщины - ведь  именно  они  подлинные  хранительницы  домашнего
очага - с демонической силой поддерживают огонек надежды. Лиля Яхонтова в 37
году говорила, проходя по Лубянке: "Я чувствую  себя  в  безопасности,  пока
стоит этот дом"... Своей святой верой она, может, отсрочила на несколько лет
гибель мужа - он выбросился из окна в припадке дикого страха, что его сейчас
арестуют. А в  53  году  одна  правоверная  кандидатка  биологических  наук,
еврейка,  доказывала  другой  еврейке,   западной,   а   потому   совершенно
потрясенной, что с ней ничего не может  случиться,  если,  конечно,  "вы  не
совершили никакого преступления и совесть у вас чиста"...  Да  еще  дорожная
спутница 57 года, которая  объясняла  мне,  что  к  реабилитированным  нужно
подходить с осторожностью, так как отпускают их из  гуманных  побуждений,  а
вовсе не потому, что они невинны - ведь что ни говори, а дыма  без  огня  не
бывает...  Причинность  и  целесообразность  -  основные   категории   нашей
потребительской философии.



     Теория и практика

     Я пришла домой с известием, что следователь предъявил О. М. стихи о Сталине и О. М. признал авторство и то, что человек десять из ближайшего окружения их слышали. Я сердилась, что он не отрицал всего, как подобает конспиратору. Но представить себе О. М. в роли конспиратора совершенно невозможно - это был открытый человек, неспособный ни на какие хитроумные ходы. Того, что называется изворотливостью ума, у него не было и в помине. А, кстати, опытные люди говорили мне, что какой-то минимум в условиях нашего следствия необходимо признавать, иначе начинается "нажим" и обессилевший заключенный наговаривает на себя черт знает что.
     Да и какие мы к черту конспираторы! Политический деятель, подпольщик, революционер, заговорщик - это всегда человек особого склада. Нам подобная деятель-
   ность  противопоказана.  А  жизнь  ставила  нас  в  условия  чуть  ли  не
карбонариев. Встречаясь, мы говорили  шепотом  и  косились  на  стены  -  не
подслушивают ли соседи, не поставили ли магнитофон. Когда я  приехала  после
войны в Москву, оказалось, что у всех телефоны закрыты  подушками:  пронесся
слух, что в них установлены  звукозаписывающие  аппараты,  и  все  обыватели
дрожали от страха перед черным металлическим свидетелем,  подслушивающим  их
потаенные  мысли.  Никто  друг  другу  не  доверял,  в  каждом  знакомом  мы
подозревали  стукача.  Иногда  казалось,  что  вся  страна  заболела  манией
преследования. И до сих пор мы не выздоровели от этой болезни. А ведь у  нас
были  все  основания  для  этого  недуга:  мы  ходили  как  бы  просвеченные
рентгеновскими лучами; взаимная слежка - вот основной принцип, которым  нами
управляли. "Чего бояться, - сказал Сталин, -  надо  работать...  "  Служащие
несли свой мед  директору,  секретарю  парторганизации  и  в  отдел  кадров.
Учителя при помощи классного самоуправления - старосты, профорга и  комсорга
- могли выжать масло из любого школьника. Студентам  поручалось  следить  за
лектором. Взаимопроникновение тюрьмы и  внешнего  мира  было  поставлено  на
широкую ногу. В любом учреждении, особенно в вузах, служат множество  людей,
начинавших свою карьеру "внутри". Они прошли такую  прекрасную  выучку,  что
начальство готово продвигать их  в  любой  области.  Уйдя  на  "учебу",  они
получают всяческие поощрения по службе и нередко оставляются в  аспирантуре.