угрожающе.  Такова,  однако,  наша  психологическая  структура,   что   мне,
пришедшей с воли, было не страшно, а только противно. Две недели без  сна  в
камере внутренней тюрьмы и на допросах в корне бы  изменили  мое  состояние.
Когда ввели О. М., я заметила, что глаза у него безумные, как у  китайца,  а
брюки сползают. Профилактика против
   самоубийств - "внутри" отбирают пояса и подтяжки и срезают все  застежки.
Несмотря на безумный вид, О. М. тотчас заметил, что я в чужом  пальто.  Чье?
Мамино... Когда она приехала? Я назвала день. "Значит,  ты  все  время  была
дома?" Я не сразу  поняла,  почему  он  так  заинтересовался  этим  дурацким
пальто, но теперь стало ясно - ему говорили, что я  тоже  арестована.  Прием
обычный - он служит для угнетения психики арестованного. Там, где  тюрьма  и
следствие окружены такой тайной,  как  у  нас,  и  не  подчиняются  никакому
общественному контролю, подобные приемы действуют безотказно. Я  потребовала
объяснений у следователя. Неуместность всяких  требований  в  этом  судилище
очевидна сама по себе. Требовать  там  можно  только  по  наивности  или  от
бешенства. Во мне хватало и того, и другого. Но прямого ответа  я,  конечно,
не получила. Думая, что мы расстаемся надолго,  а  может,  навсегда,  О.  М.
поспешил передать со мной  весточку  на  волю.  У  нас  превосходно  развиты
тюремные навыки - у всех, сидевших и не сидевших, - и мы умеем  использовать
"последнюю возможность быть  услышанным"приписал эту потребность Уголино... Но это  только  наше  свойство  -  чтобы
развить его, надо прожить нашу жизнь. Несколько раз мне выпадала возможность
"быть услышанной", и я старалась ее  использовать,  но  мои  собеседники  не
понимали подтекста, не регистрировали моей информации. Им казалось, что наше
только что начавшееся знакомство будет продолжаться вечно и они  успеют,  не
торопясь и не напрягаясь, постепенно все узнать. Это была роковая  ошибка  с
их стороны, и мои усилия пропадали даром. О. М. во время свидания  находился
в лучшем положении - я была отлично подготовлена к приему информации, ничего
разжевывать не приходилось и ни одно слово не пропало даром. О. М.  сообщил,
что у следователя были стихи, они попали к нему в первом варианте со  словом
"мужикоборец"   в   четвертой   строке:    "Только    слышно    кремлевского
гор---------------------------------------Данте", с. 41. - Здесь и далее примечания Н. Я. Мандельштам 1977г.
   ца - Душегубца и  мужикоборца"...  Это  было  весьма  существенно,  чтобы
выяснить, кто информировал органы. Дальше О. М.  торопился  рассказать,  как
велось  следствие,  но  следователь  непрерывно  его  обрывал   и   старался
использовать создавшуюся ситуацию, чтобы припугнуть и меня.  А  я  тщательно
вылавливала из перепалки все возможные сведения, чтобы передать их на  волю.
Стихи следователь называл "беспрецедентным контрреволюционным документом", а
меня соучастницей преступления: "Как должен был  на  вашем  месте  поступить
советский человек?" - сказал он, обращаясь ко  мне.  Оказывается,  советский
человек на моем месте немедленно сообщил бы о  стихах  в  органы,  иначе  он
подлежал бы уголовной ответственности... Через  каждые  три  слова  в  устах
нашего собеседника звучали слова "преступление" и  "наказание".  Выяснилось,
что я  не  привлечена  к  ответственности  только  потому,  что  решили  "не
поднимать дела". И тут я  узнала  формулу:  "изолировать,  но  сохранить"  -
таково распоряжение свыше - следователь намекнул,  что  с  самого  верху,  -
первая милость... Первоначально намечавшийся приговор - отправка в лагерь на
строительство канала - отменен высшей  инстанцией.  Преступника  высылают  в
город Чердынь на поселение... И тут Христофорыч предложил  мне  сопровождать