Свидание

     Через две недели случилось чудо, первое по счету: мне позвонил следователь и предложил прийти на свидание. Пропуск вручили с неслыханной быстротой. Я поднялась по широкой лестнице таинственного дома, вошла в коридор и остановилась, как мне велели, у двери следо-
   вателя. И тут произошло нечто из ряда вон  выходящее:  по  коридору  вели
заключенного: видно, никак не ожидали, что в этом святилище может  оказаться
посторонний. Я успела  заметить,  что  арестант  -  высокий  китаец  с  дико
выпученными глазами. Мне не удалось разглядеть ничего, кроме безумных глаз и
падающих  брюк,  которые  он  подтягивал  рукой.  Конвоиры,   увидев   меня,
засуетились, и вся группа тотчас исчезла  в  какой-то  комнате  или  боковом
проходе. Я еще успела даже  не  рассмотреть,  а  скорее  почуять  физиономии
конвоиров внутренней  охраны,  резко  отличающихся  по  типажу  от  внешней.
Впечатление было мимолетным, но от него осталось чувство ужаса  и  странного
холодка, пробегающего по спине. С тех пор  холодок  и  мелкая  дрожь  всегда
оповещают меня о приближении людей этой "внутренней" профессии еще до  того,
как я замечаю их взгляд - голова  неподвижна,  а  поворачиваются,  следя  за
вами, только глаза. Дети заимствуют этот взгляд у родителей  -  я  наблюдала
его у школьников и у студентов. Впрочем, это  особенность  профессиональная,
ноу нас она страшно, как и все, подчеркнута,  словно  все  люди  с  сыщицким
взглядом - первые ученики, старательно демонстрирующие учителю,  как  хорошо
они усвоили курс. Китайца увели, но передо мной всегда возникают его  глаза,
когда я слышу слово "расстрел". Каким  образом  допустили  эту  встречу?  По
слухам,  "внутри"  приняты   тончайшие   технические   меры,   чтобы   таких
столкновений не случалось: коридоры, будто, разделены на  секторы  и  особая
сигнализация оповещает конвоиров, что проход занят. Впрочем, разве мы знаем,
что там делается? Мы питались слухами и дрожали мелкой дрожью. Дрожь явление
физиологическое и ничего общего с нормальным страхом не имеет. Впрочем, Анна
Андреевна, услышав это,  рассердилась:  "Как  не  страх?  А  что  еще?"  Она
утверждает, что  никакой  здесь  физиологии  нет  и  это  был  страх,  самый
обыкновенный, мучительный, дикий страх, который мучил ее все годы  до  самой
смерти Сталина. Рассказы о технической оснащенности - они касались множества
вещей, далеко не только коридорной сигнализации,  -  прекратились  только  в
конце тридцатых годов в связи с  переходом  на  "упрощенный  допрос".  Новые
методы были столь понятны и традиционны, что положили конец всяким легендам.
"Теперь все ясно, - сказала та же Анна Андреевна, - шапочку-ушаночку и фьють
- в тайгу". Отсюда: "Там,  за  проволокой  колючей,  В  самом  сердце  тайги
дремучей Тень мою ведут на допрос"... Я так и не  знаю,  в  какое  отделение
меня вызвали на свидание - в третье или четвертое,  но  у  следователя  было
традиционное в русской литературе отчество - Христофорович. Почему он его не
переменил, если работал в  литературном  секторе?  Очевидно,  ему  нравилось
такое совпадение. О. М. страшно сердился на все подобные сопоставления -  он
считал, что нельзя упоминать всуе ничего,  что  связано  с  именем  Пушкина.
Когда-то нам пришлось из-за моей болезни прожить два года в Царском Селе, да
еще  в  Лицее,  потому  что  там  сравнительно  дешево  сдавались  приличные
квартиры, но О. М. этим ужасно тяготился - ведь это почти святотатство! -  и
под первым же предлогом сбежал и обрек нас на очередную бездомность. Так что
обсуждать с ним отчество Христофорыча я не решилась. Свидание состоялось при
Христофорыче - я называю  его  этим  запретным  именем,  потому  что  забыла
фамилию. Крупный человек с почти актерскими - по Малому театру - назойливыми
и резкими интонациями, он  все  время  вмешивался  в  наш  разговор,  но  не
говорил, а  внушал  и  подчеркивал.  Все  его  сентенции  звучали  мрачно  и