Демьяна, Маяковский погиб потому, что вторгся в  область,  где  он,  Демьян,
чувствует себя как дома, но для Маяковского  чуждую.  Наговорившись,  Демьян
отвез Пастернака не домой, а на Фурманов переулок,  где,  обезумев  от  двух
обысков, сидели мы с Анной Андреевной. А на  съезде  журналистов  в  те  дни
метался Балтрушайтис, умоляя всех одного за другим спасти О. М., и  заклинал
людей сделать это памятью погибшего Гумилева. Представляю себе, как  звучали
для  слуха  прожженных  журналистов  тридцатых  годов  эти  два  имени,   но
Балтрушайтис был подданным другой страны и ему не могли внушить, что "в  это
дело вмешиваться не рекомендуется"... Балтрушайтис уже давно предчувствовал,
какой конец ждет О. М. Еще в самом начале  двадцатых  годов  (в  1921-м,  до
гибели Гумилева) он уговаривал О. М. принять литовское подданство. Это  было
возможно, потому что отец О. М. жил когда-то в Литве, а сам О. М. родился  в
Варшаве. О. М. даже собрал какие-то бумаги и снес показать их Балтрушайтису,
но потом раздумал: ведь уйти от своей участи все равно нельзя и не надо даже
пытаться... Хлопоты и шумок, поднятые вокруг первого ареста О. М.,  сыграли,
очевидно, какую-то роль, потому что дело обернулось не по трафарету. Так, по
крайней мере,  думает  Анна  Андреевна.  Ведь  в  наших  условиях  даже  эта
крошечная реакция - легкий гул, шепоток  -  тоже  представляет  непривычное,
удивительное явление. Но если проанализировать этот шумок,  еще  неизвестно,
что бы в нем обнаружилось. По своей наивности  я  думала,  что  общественное
мнение всегда  стоит  за  слабого  против  сильного,  за  обиженного  против
обидчика, за жертву против зверя. Мне раскрыла глаза более современная  Лида
Багрицкая. В 38 году, когда арестовали ее друга Поступальского,  она  горько
мне  пожаловалась:  "Раньше  все  было  иначе...  Вот  когда  забрали  Осипа
Эмильевича, одни были против, другие считали, что так и нужно. А теперь что?
Своих  забирают!"  Нельзя  не  оценить  формулировку  Лиды   Багрицкой.   Со
спартанской  прямотой  она  выразила  основной  моральный  закон  тех,  кому
надлежало быть  нашей  интеллигенцией,  а  не  в  этом  ли  слое  образуется
общественное мнение? Деление на "своих" и "чужих"  -  тогда  это  называлось
"чуждый элемент" - шло еще от гражданской войны с  ее  неизбежным  правилом:
"Кто кого?" После победы  и  капитуляции  победители  всегда  претендуют  на
награды, подачки и поблажки, а побежденные подлежат искоренению. Но тут-то и
оказывается,  что  право  состоять  в  категории  "своих"   не   бывает   ни
наследственным,  ни  даже  пожизненным.  За  это  право  велась  и   ведется
непрерывная борьба,  и  вчерашний  "свой"  в  один  миг  может  скатиться  в
категорию чужих. Мало того: логически развиваясь, принцип деления на своих и
чужих приводит к тому, что каждый скатывающийся  становится  "чужим"  именно
потому, что он катится  вниз.  Тридцать  седьмой  год  и  все,  что  за  ним
последовало, возможны только в обществе, где идея  деления  дошла  до  своей
последней фазы.  Обычно  при  очередной  вести  о  чьем-нибудь  аресте  одни
притихали и еще глубже зарывались в свою нору, которая,  кстати,  никого  не
спасала, а другие дружно улюлюкали.  Моя  приятельница  Соня  Вишневецкая  в
конце сороковых годов каждый день узнавала об арестах своих  друзей.  "Всюду
измена и контрреволюция!" - восклицала она в ужасе. Так полагалось  говорить
тем, кому жилось получше и было что терять. Возможно, что в этом восклицании
содержится  заклинательная  формула,  вроде  "чур-чур  меня!"...   Что   нам
оставалось делать, как не колдовать?...