дело О. М. вмешиваться, конечно, не стоило - ведь в своих стихах он посягнул
на слишком грозное лицо. Поэтому я ценю,  что  в  хлопоты  34  года  пожелал
впутаться и Пастернаки пришел к нам с Анной Андреевной и спросил,  куда  ему
обратиться. Я посоветовала пойти к Николаю Ивановичу  Бухарину,  потому  что
уже знала, как он отнесся к аресту О. М., и к  Демьяну  Бедному.  Демьяна  я
назвала не случайно. Через Пастернака я напоминала ему об обещании, данном в
1928 году. О. М. тогда случайно узнал на улице от своего однофамильца - Исая
Бенедиктовича Мандельштама - про пять банковских служащих, старых  "спецов",
как таких тогда называли, которых приговорили к расстрелу по обвинению не то
в растрате, не то в бесхозяйственности. Неожиданно для  себя  и  для  своего
собеседника и вопреки правилу не вмешиваться в чужие дела О.  М.  перевернул
Москву и спас стариков. Эти хлопоты он упоминает в "Четвертой прозе".  Среди
прочих  "интегральных  ходов"  он  обратился  к  Демьяну  Бедному.  Свидание
состоялось где-то на задворках  "Международной  Книги".  Страстный  книжник,
Демьян  был  постоянным  посетителем  этого  магазина  и,  вероятно,  там  и
встречался со своими знакомыми - к тому времени жившие в Кремле уже не смели
никого к себе приглашать. Хлопотать за стариков Демьян наотрез отказался. "А
вам-то какое дело до них?" - спросил он у О. М., узнав, что речь идет  не  о
родственниках и даже не о знакомых. Но тут же добавил, что если что случится
с самим О. М., он, Демьян, обязательно  за  него  заступится.  Это  обещание
почему-то очень обрадовало О.  М.,  хотя  в  ту  пору  у  нас  было  твердое
ощущение: "не тронут, не убьют"... Приехав в Ялту, он мне рассказал об  этом
разговоре: "Все-таки приятно... Обманет?.. Не думаю"... Вот почему в 34 году
я посоветовала Пастернаку поговорить с Демьяном. Борис  Леонидович  позвонил
ему едва ли не в первый день, когда у нас  рылись  вторично  в  сундуке,  но
Демьян как будто уже кое-что знал. "Ни вам, ни мне в  это  дело  вмешиваться
нельзя", - сказал он Пастернаку... Знал ли Демьян, что речь  идет  о  стихах
против человека с жирными пальцами, с которым ему уже пришлось  столкнуться,
или  ответил  обычной  советской  формулой,  означающей,  что  всегда  лучше
держаться подальше от зачумленных? Возможно и  то,  и  другое...  Во  всяком
случае, Демьян сам уже был в немилости  из-за  своего  книголюбия.  Он  имел
неосторожность записать в дневнике,  что  не  любит  давать  книги  Сталину,
потому что тот  оставляет  на  белых  страницах  отпечатки  жирных  пальцев.
Секретарь Демьяна решил выслужиться и переписал для Сталина эту выдержку  из
дневника. Предательство, кажется, не принесло ему  пользы,  а  Демьян  долго
бедствовал и даже продал свою библиотеку. Когда его  снова  стали  печатать,
пятнадцатилетний наследственный срок уже истек, да, кажется,  еще  последний
брак не был оформлен, и я видела, как его наследник, испитой юноша, ходил  к
Суркову, чтобы именем отца вымаливать хоть какие-нибудь подачки. И  при  мне
Сурков начисто ему во всем отказал. Это было последнее унижение Демьяна, уже
в потомстве. А за что? Ведь Демьян работал на советскую власть не за  страх,
а за совесть. Чего уж мне удивляться, если  меня  время  от  времени  пихают
сапогами. Я-то уж наверное не заслужила  ничего.  В  середине  мая  34  года
Демьян   и   Пастернак   встретились   на   каком-то   собрании,   вероятно,
организованном  по  поводу  образования  Союза  писателей.  Демьян  вызвался
отвезти Пастернака домой и,  отпустив,  насколько  я  помню,  шофера,  долго
кружил  по  Москве.  Тогда  многие  из  наших  деятелей   еще   не   боялись
разговаривать в машинах, а потом прошел слух,  что  в  них  тоже  установили
магнитофоны. Демьян говорил с Пастернаком  о  том,  что  "в  русскую  поэзию
стреляют без промаха", и, между  прочим,  упомянул  Маяковского.  По  мнению