последнюю  связь  тюрьмы  с  внешним   миром.   Ведь   самая   идея   помощи
политзаключенным находится в явном противоречии  со  всем  нашим  укладом  -
сколько людей отправились на каторгу и в одиночные камеры только потому, что
были просто знакомы с людьми,  подвергшимися  каре?  Закрытие  Политического
Красного Креста было вполне логичным делом, но с той поры семьи арестованных
жили только слухами, часть которых распространялась  специально  для  нашего
устрашения. Во главе этого учреждения с самого начала стояла Пешкова,  но  я
пошла не к ней, а к ее помощнику,  умнейшему  человеку  -  Винаверу.  Первый
вопрос Винавера: какой чин рылся в сундуке? Тут я узнала, что чем  выше  чин
главного ночного гостя, тем серьезнее дело и  тем  страшнее  предуготованная
судьба. Об этой форме гадания я услышала впервые и потому  не  догадалась  в
ночь обыска посмотреть на нашивки. Винавер  сообщил  мне  еще,  что  бытовые
условия "внутри" вполне
   приличные - чистота и хороший стол. "Еда, наверное, лучше, чем  у  нас  с
вами дома... " Винаверу не пришлось объяснять, что лучше впроголодь,  да  на
воле и что в этой подлой  тюремной  "цивилизации"  есть  нечто  непереносимо
зловещее. Он и без меня все понимал и все знал. Несколько  позже  он  сказал
мне, чего нам ждать от будущего, и его предсказание исполнилось: у него  был
огромный опыт, и он умел делать из него выводы. К Винаверу я ходила  как  на
службу, а потом всегда извещала его о переменах судьбы. Делала я это даже не
для того, чтобы получить совет, а просто из потребности в общении с одним из
последних людей, не утративших в нашей сумятице правового мышления и упорно,
хотя и тщетно, боровшихся с насилием. А хороший совет Винавер мог дать.  Это
он уговаривал меня внушить О. М. быть как можно менее активным, ни о чем  не
просить,  вроде  перевода,  например,  в  другое  место,  ничем  о  себе  не
напоминать, прятаться, молчать, словом, притворяться покойником... "Чтобы не
было ни одной новой бумажки с вашим именем. Лишь бы они про вас забыли...  "
По его мнению, это был единственный способ спастись или  хоть  на  некоторый
срок продлить жизнь. Для себя Винавер этот рецепт использовать не мог и  был
все время на виду. В ежовщину он исчез. Про него ходят  слухи,  что  он  жил
двойной жизнью и был не тем, за кого мы его принимали. Я  этому  не  верю  и
никогда не поверю. Мне хотелось бы, чтобы потомство обелило его память.  Мне
известно, что подобного рода  порочащие  слухи  нередко  распускались  самой
Лубянкой про неугодных ей людей. Даже если в архивах  хранятся  какие-нибудь
документы, чернящие Винавера, они не могут служить доказательством,  что  он
предавал органам своих посетителей; даже если Пешкову убедили,  что  Винавер
был поставлен  шпионить  за  ней,  нам  этому  верить  нельзя.  Сфабриковать
документы не так трудно, люди в застенках подписывали черт знает какой бред,
напугать старуху стукачами и провокаторами ничего не стоит... Но  как  будут
историки восстанавливать истину, если всюду и везде на крупицу
   правды наслоились груды  чудовищной  лжи?  Не  предрассудков,  не  ошибок
времени, а сознательной и обдуманной лжи?



     Общественное мнение

     Анна Андреевна тоже погрузилась в так называемые хлопоты. Она добилась приема у Енукидзе. Тот внимательно ее выслушал и не проронил ни слова. Затем она побежала к Сейфуллиной, которая тотчас бросилась звонить к знакомому чекисту. "Лишь бы его не свели там с ума, - сказал "знакомый чекист", - наши на этот счет большие мастера... " На следующий день он сообщил Сейфуллиной, что навел справки - в это дело вмешиваться не следует... Почему?.. Ответа не последовало. У Сейфуллиной опустились руки. У нас всегда опускались руки, когда нам советовали не вмешиваться в какое-нибудь дело, и мы тут же отступали. Удивительная черта нашей жизни: мои современники подавали петиции и просьбы, выражали свое мнение и действовали только после того, как выяснялось, что скажут по этому поводу "наверху". Все слишком остро ощущали свою беспомощность, чтобы действовать напролом и наперекор. "У меня такие дела не выходят", - говорил Эренбург, объясняя, почему он отказывается хлопотать по некоторым делам - о пенсиях, например, жилплощади и прописке. Ведь он мог только просить, но не настаивать... Чего уж удобнее для начальства! Можно было остановить любое общественное выступление, намекнув, что "наверху" им будут недовольны. Этим пользовались и промежуточные, и высшие инстанции в своих целях и создавали неприкасаемые дела. Начиная со второй половины двадцатых годов "шепот общественности" становился все более неуловимым и перестал претворяться в какие-либо действия. Все дела об арестах были, разумеется, "неприкасаемыми", хлопотать полагалось лишь членам семьи - то есть ходить к Пешковой, а
   потом в прокуратуру. Если кто-нибудь посторонний  ввязывался  в  хлопоты,
это было не правилом, а исключением, и ему нужно за это воздать должное. А в