запомнила одного, уже послевоенного. Дни стояли морозные, и он  отогревался,
топая ногами и  бурно,  по-извозчичьи,  размахивая  руками.  Несколько  дней
подряд, выходя из дому  с  Анной  Андреевной,  мы  стыдливо  пробегали  мимо
пляшущего  "Васи".  Потом  на  его  месте  появился  другой,  уже  не  столь
темпераментный. А  в  другой  раз,  когда  мы  шли  по  внутреннему  дворику
Фонтанного Дома, позади нас вспыхнул магний - нас сфотографировали,  решили,
видно, узнать,  кто  приехал  к  опальной  женщине.  Чтобы  попасть  в  этот
внутренний дворик,  надо  было  насквозь  пройти  через  вестибюль  главного
здания. У дверей, выходивших во  двор,  стоял  контроль.  В  день  магниевой
вспышки нас почему-то очень долго задерживали у входа. Предлог для  задержки
звучал  идиотически:  потеряли  ключ  или  что-то  в  этом  роде...  Неужели
фотосыщик начал  заряжать  аппарат,  только  когда  его  известили  о  нашем
возвращении? Все это происходило незадолго до постановления об  Ахматовой  и
Зощенко, и у меня пробегал мороз по коже от знаков особого внимания  к  моей
подруге. Лично мне такого внимания не уделяли: индивидуального наблюдения  я
почти не удостаивалась. Возле меня обычно копошились не агенты, а вульгарные
стукачи. Только однажды в Ташкенте Лариса Глазунова, дочь крупного работника
органов,  предостерегла  меня  против  одной   из   моих   частных   учениц,
рекомендованной студенткой физмата: "Она  только  у  вас  хочет  учиться"...
Лариса случайно столкнулась с ней  на  моем  пороге  и  объяснила,  что  эта
девушка работает "у папы". Я успокоила Ларису, что мне это давно ясно: милая
моя ученица  никогда  не  приходила  в  назначенное  время  и  все  норовила
застигнуть меня врасплох, чтобы извиниться и сказать, что очень, мол, занята
и урок просит отложить... Кроме того, у нее были характерные повадки  мелких
сыщиков и она никак не могла удержаться, чтобы  не  скосить  вслед  за  мной
глаза, когда  я  двигалась  по  комнате.  Нетрудно  было  понять,  зачем  ей
понадобились уроки, которых она и не брала... Разоблаченная  Ларисой  сыщица
быстро исчезла, а навязавшая мне  ее  в  ученицы  студентка,  неплохая,  но,
видно, попавшаяся в сети девушка, явно переживала драму и  все  пыталась  со
мной объясниться. От объяснений я кое-как уклонилась, но навсегда запомнила,
как сыщица ахала и повторяла: "Я обожаю Ахматову и вашего супруга"... В этой
среде мужей называли супругами. Супругами - какой добродетельный звук! - а в
цекистской - "товарищами"... Но все это происходило позже, а к  34  году  мы
даже не придумали слова "Вася" и  так  и  не  догадались,  кто  информировал
чекиста о том, что мы уже вернулись домой.




     Базарные корзинки

     Чин, вторично рывшийся в сундучке и снова перебиравший рукописи, даже не заметил исчезновения поэм Пяста, а именно это могло выдать ему, что мы тоже успели произвести выемку. Хитрость Анны Андреевны, посоветовавшей мне не убирать комнату, удалась - сложи я бумаги в сундук, чекист мог бы насторожиться.
     Поэмы Пяста были огромные. Именно их-то и пришлось выносить в базарных корзинках. Делились они на главы, называвшиеся "отрывами". О. М. поэмы нравились, быть может, потому, что в них проклинались законные жены. У Пяста жена называлась "венчанной", и он не хотел с нею жить. Очутившись чуть ли не впервые в нормальной, хотя и крохотной квартирке, О. М. тоже захотел взбунтоваться против тягот семейной жизни и бурно расхваливал Пяста. Заметив его восторг, я спросила: "А у тебя кто венчанная? Уж не я ли?"
     Подумать только, что и у нас могла быть обыкновенная жизнь с разбитыми сердцами, скандалами и разводами! Есть же на свете безумцы, которые не знают, что именно это и есть нормальная человеческая жизнь и к ней надо всеми силами стремиться. Чего только не отдашь за такую драму!
     Пяст вручил мне на хранение две поэмы, переписанные от руки, - машинка стоила дорого, не по карману ни нам, ни ему. Это был единственный перебеленный, как говорили в старину, экземпляр. Пяст не поверил, как я ни старалась убедить его, что худшего места для хранения найти нельзя. После ссылки ему показалось, что у нас устойчивый, благополучный, спокойный дом - почти крепость. Увидав "отрывы" в руках ночного гостя, О. М. горько вздохнул от жалости: что будет с Пястом! И тут в меня "вошла такая сила", как сказала Анна Андреевна, что я отбила у чина и чуть не сохранила для потомства проклятия "венчанным" и прославления незаконным красавицам, Пястовым великаншам, потому что он прельщался только женщинами гренадерского роста. Последнюю из
   великанш он приводил  к  нам  слушать  "отрывы".  Сохранила  ли  она  его
рукопись? Кажется, она интересовалась не Пястом, а  гонорарами  за  переводы
Рабле, которые Пяст тогда выколачивал из  Госиздата.  Помнится,  Пяст  тогда
жаловался на капризу-падчерицу, а она, как мне говорили, живет где-то далеко
и дружески вспоминает своего чудаковатого отчима. Не у нее ли спасенные мной