удалось спланировать в кинематографию, но через жену еще  связанный  с  этим
учреждением, он кое-что в  этом  понимал.  В  пансиончике,  где  большинство
лечилось от туберкулеза, а Фурманов укреплял  морским  воздухом  расшатанные
нервы, жил добродушный и веселый нэпман. Он быстро сошелся с  Фурмановым,  и
они оба придумали игру в "следствие", которая своей реальностью щекотала  им
нервы. Фурманов, иллюстрируя поговорку про человека и дело, проводил  допрос
дрожащего  нэпмана,  и  тот  неизбежно   запутывался   в   сети   хитроумных
расширительных  толкований  каждого  слова.  К  тому  времени   сравнительно
небольшой круг до конца, то есть на собственном  опыте,  познал  особенности
нашего правосудия: через горнило проходили только  перечисленные  мною  выше
категории людей, иначе говоря, те, у кого под шляпой была голова, да еще те,
у кого изымали ценности, и нэпманы, то есть  предприниматели,  поверившие  в
новую экономическую политику. Вот почему никто,  кроме  О.  М.,  не  обращал
внимания на забавы  бывшего  следователя  и  игра  в  кошки-мышки  проходила
незамеченной. Не заметила бы ее и я, если б О. М. не сказал мне: "Ты  только
послушай... " У меня ощущение, будто О. М. специально показывал мне все  то,
что он хотел, чтобы я запомнила...  Фурмановская  игра  дала  нам  кое-какое
первое  понятие  о  судопроизводстве  в  нашем   еще   только   становящемся
государстве.  В  основе  судопроизводства  лежала   диалектика   и   великая
стабильная мысль: "Кто не с нами, тот против нас". Анна Андреевна, с  первых
дней  настороженно  следившая  за  жизнью,  знала  больше  меня.  Вдвоем   в
разгромленной ночным обыском квартире мы перебирали все возможности и гадали
о будущем, но слов при этом мы почти не  произносили...  "Вам  нужно  беречь
силы", - сказала Анна Андреевна...  Это  значило,  что  нужно  готовиться  к
долгому ожиданию: сплошь и рядом люди сидели по многу недель или месяцев,  а
то и больше года, пока их не высылали или  не  уничтожали.  Этого  требовало
оформление  дела.  От  оформления  отказываться  не  собирались   и   упорно
фиксировали весь бред на бумаге... Неужели они  действительно  считали,  что
потомки, разбирая архивы, будут так же слепо верить всему,  как  обезумевшие
современники? А может, просто работал бюрократический  инстинкт,  чернильный
дьявол, который кормится не законом,  а  постановлением  и  поглощает  тонны
бумаги? Впрочем, законы тоже бывают разные... Для семьи арестованного период
ожидания  заполнялся  хлопотами  -  О.  M  назвал  их  в  "Четвертой  прозе"
"невесомыми интегральными ходами", - добыванием денег и стоянием в  очередях
с передачами. По длине очередей мы знали, на каком мы свете. В 34  году  они
были небольшие. Я должна была беречь силы, чтобы пройти по всем  путям,  уже
протоптанным другими женами. Но у меня в ту майскую ночь наметилась еще одна
задача, и ради нее я жила и живу: изменить судьбу  О.  М.  было  не  в  моих
силах, но часть рукописей уцелела,  многое  сохранилось  в  памяти-только  я
могла все это спасти, а для этого стоило  беречь  силы.  Из  оцепенения  нас
вывел приход Левы. В ту ночь из-за приезда Анны Андреевны его увели ночевать
к себе Ардовы - у нас негде было разместиться. Зная, что О. М. встает  рано,
Лева явился чуть свет, чтобы выпить с ним чаю, и на пороге выслушал новость.
Мальчишка, захлебывающийся мыслью юнец, где бы он ни появлялся  в  те  годы,
все приходило в движение. Люди чувствовали  заложенную  в  нем  динамическую
бродильную силу и понимали, что он обречен. А наш дом оказался зачумленным и
гибельным для всех, кто подвержен инфекции.  Вот  почему  при  виде  Левы  я
испытала настоящий приступ ужаса: "Уходите, - сказала я, - уходите скорей  -
ночью забрали Осю". И Лева покорно ушел. Так было у нас принято.