руку и попросил разрешения выйти в уборную.  Чин,  распоряжавшийся  обыском,
насмешливо на него поглядел: "Можете идти домой",  -  сказал  он.  "Что?"  -
удивленно переспросил Бродский. "Домой", -  повторил  чекист  и  отвернулся.
Чины презирали своих штатских помощников, а Бродский был,  вероятно,  к  нам
подсажен,  чтобы  мы,  услыхав  стук,  не  успели  уничтожить   каких-нибудь
рукописей.



     Выемка

     О. М. часто повторял хлебниковские строчки: "Участок великая вещь! Это место свидания меня и государства... " Но эта форма встречи чересчур невинна - ведь Хлебников рассказал о заурядной проверке документов у подозрительного бродяги, то есть о почти классических отношениях государства и поэта. Наше
   свидание с государством происходило по другому и  более  высокому  рангу.
Незваные  гости,  действуя  по  строгому  ритуалу,   сразу,   без   сговора,
распределили между собой роли. Всего их было пятеро - трое  агентов  и  двое
понятых. Понятые развалились на стульях в передней и  задремали.  Через  три
года - в тридцать седьмом -  они,  наверное,  храпели  от  усталости.  Какая
хартия обеспечила нам право на присутствие понятых при обыске и аресте?  Кто
из нас еще помнит, что именно  эта  сонливая  парочка  понятых  обеспечивает
гражданам общественный контроль над законностью ареста: ведь ни один человек
не исчезал у нас во тьме и мраке без ордера и  понятых.  В  этом  наша  дань
правовым понятиям  прошлых  веков.  Присутствовать  при  аресте  в  качестве
общественного контроля стало у нас почти профессией. В каждом  большом  доме
для этого будили одних и тех же заранее намеченных людей, а в провинции двое
понятых обслуживали целую улицу или квартал. Они жили двойной  жизнью:  днем
числились служащими домоуправления - слесарями, дворниками, водопроводчиками
- не потому ли у нас всегда текут краны? - а по ночам  в  случае  надобности
торчали до утра  в  чужих  квартирах.  На  их  содержание  шла  часть  нашей
квартирной платы  -  это  ведь  тоже  расходы  по  содержанию  дома.  А  как
расценивалась их ночная работа,  мне  знать  не  дано.  Старший  из  агентов
занялся сундучком с архивом, а  двое  младших  обыском.  Тупость  их  работы
бросалась в глаза. Действовали они по инструкции, то есть искали  там,  где,
как  принято  думать,  хитрецы  прячут  тайные  документы  и  рукописи.  Они
перетряхивали  одну  за  другой  книги,  заглядывали  под  корешок,  портили
надрезами переплеты, интересовались потайными - кто не знает  этих  тайн?  -
ящиками в  столах,  топтались  вокруг  карманов  и  кроватей.  Запрятать  бы
рукопись в любую кастрюлю, она бы там пролежала до скончания века.  Или  еще
лучше просто положить на обеденный  стол...  Из  двух  младших  я  запомнила
одного - молодого, ухмыляющегося, толсторожего. Он перебирал книги, умиляясь
старым переплетам, и уговаривал нас поменьше курить. Вместо вредного  табака
он предлагал леденцы в жестянке, которую вынимал из кармана форменных  брюк.
Сейчас один мой добрый знакомый, писатель, деятель  ССП,  усиленно  собирает
книги, хвастается старыми переплетами и букинистическими  находками  -  Саша
Черный и Северянин в  первоизданиях  -  и  все  предлагает  мне  леденец  из
жестяной коробочки, хранящейся в кармане отличных узеньких  брюк,  сделанных
на заказ в самом закрытом литературном ателье.  Этот  писатель  в  тридцатых
годах занимал какое-то  скромное  место  в  органах,  а  потом  благополучно
спланировал в литературу.  И  эти  два  образа  -  пожилого  писателя  конца
пятидесятых годов и юного агента тридцатых - сливаются у меня  в  один.  Мне
кажется, что молодой любитель леденцов переменил профессию,  вышел  в  люди,