я и пошла открывать. За дверью стояли  мужчины  -  мне  показалось,  что  их
много, - все в штатских пальто. На какую-то ничтожную долю секунды вспыхнула
надежда, что это еще не то: глаз не заметил форменной  одежды,  скрытой  под
коверкотовыми пальто. В  сущности,  эти  коверкотовые  пальто  тоже  служили
формой, только маскировочной, как некогда  гороховые,  но  я  этого  еще  не
знала. Надежда тотчас рассеялась,  как  только  незваные  гости  переступили
порог.  Я   по   привычке   ждала   "Здравствуйте!",   или   "Это   квартира
Мандельштама?", или "Дома?",  или,  наконец,  "Примите  телеграмму"...  Ведь
посетитель обычно переговаривается через порог с тем, кто  открыл  дверь,  и
ждет, чтобы  открывший  посторонился  и  пропустил  его  в  дом.  Но  ночные
посетители нашей эпохи не придерживались этого
   церемониала, как, вероятно, любые агенты тайной полиции во всем мире и во
все времена. Не спросив ни о чем, ничего не дожидаясь,  не  задержавшись  на
пороге ни единого мига, они с неслыханной ловкостью  и  быстротой  проникли,
отстранив, но не толкнув меня, в  переднюю,  и  квартира  сразу  наполнилась
людьми. Уже проверяли документы и привычным, точным и  хорошо  разработанным
движением гладили нас по бедрам, прощупывая  карманы,  чтобы  проверить,  не
припрятано ли оружие. Из большой комнаты вышел О. М. "Вы за мной?" - спросил
он. Невысокий агент, почти улыбнувшись, посмотрел на него: "Ваши документы".
О. М. вынул из кармана паспорт. Проверив, чекист предъявил ему ордер. О.  М.
прочел и кивнул. На их языке это называлось "ночная операция". Как  я  потом
узнала, все они твердо верили, что в любую ночь и в любом из наших домов они
могут  встретиться  с  сопротивлением.  В  их  среде  для  поддержания  духа
муссировались романтические легенды о  ночных  опасностях.  Я  сама  слышала
рассказ о том, как Бабель, отстреливаясь, опасно ранил  одного  из  "наших",
как выразилась повествовательница, дочь крупного чекиста,  выдвинувшегося  в
37 году. Для нее эти легенды были связаны с  беспокойством  за  ушедшего  на
"ночную работу" отца,  добряка  и  баловника,  который  так  любил  детей  и
животных, что дома всегда держал на коленях кошку, а дочурку учил никогда не
признаваться в своей вине и  на  все  упрямо  отвечать  "нет".  Этот  уютный
человек  с  кошкой  не  мог  простить  подследственным,  что  они  почему-то
признавались во всех возводимых на них обвинениях. "Зачем они это делали?  -
повторяла дочь за отцом. - Ведь этим они подводили и себя, и нас!"... А "мы"
означало тех, кто  по  ночам  приходил  с  ордерами,  допрашивал  и  выносил
приговоры, передавая в часы досуга своим друзьям  увлекательные  рассказы  о
ночных опасностях. А мне чекистские легенды о ночных страстях  напоминают  о
крошечной дырочке в черепе осторожного, умного, высоколобого Бабеля, который
в жизни, вероятно, не держал в руках пистолета. В наши притихшие, нищие дома
они  входили,  как  в  разбойничьи  притоны,  как  в  хазу,  как  в   тайные
лаборатории, где  карбонарии  в  масках  изготовляют  динамит  и  собираются
оказать вооруженное сопротивление. К нам они вошли в ночь с тринадцатого  на
четырнадцатое  мая  1934  года.  Проверив  документы,  предъявив   ордер   и
убедившись, что сопротивления не будет, приступили к обыску. Бродский грузно
опустился в кресло и застыл.  Огромный,  похожий  на  деревянную  скульптуру
какого-то чересчур дикого народа, он сидел и сопел, сопел и храпел, храпел и
сидел. Вид у него  был  злой  и  обиженный.  Я  случайно  к  нему  с  чем-то
обратилась, попросила, кажется, найти на полках книги, чтобы дать с собой О.
М., но он отругнулся: "Пускай Мандельштам сам ищет", - и снова засопел.  Под
утро, когда мы уже свободно ходили по комнатам и  усталые  чекисты  даже  не
скашивали нам вслед глаза, Бродский вдруг  очнулся,  поднял,  как  школьник,