перед этим был морг, куда Н. Я. взяли серьезные  люди  (по  меньшей  мере  -
милиция), а квартиру опечатали. Еще раньше обрезали телефон. Потому  что  он
непрерывно звонил. Н. Я.  улыбалась  в  гробу,  когда  за  ней  приехали  на
легковушке: опоздали! Мальчики и девочки читали над  ней  Евангелие.  Горела
свеча. В кухне стояли бутылки. Резко пахли полуживые цветы.  А  в  передней,
сцепившись локтями, дру[XX]
   зья H. Я., молодые и старые, не пропускали милицию. И ничего не  выходило
с похоронами на Ваганьковском. Последние дни Н. Я. (когда  она  улыбалась  в
гробу) были очень похожи на всю ее жизнь. Чего-то  меньше,  чего-то  больше:
друзей было больше. И они не позволили ее увезти без гроба - на  легковушке.
А потом не позволили похоронить - прямо из морга. Чтобы "по-тихому". И вот -
храм Знамения Божьей Матери, из  красного  кирпича.  За  кирпичной,  красной
оградкой Н. Я., где ей  уже  ничего  не  грозит.  Декабрь  1988  г.  Николай
Панченко



     ВОСПОМИНАНИЯ

     Бабье лицо уставилось в стекло окна, и по стеклу поползла жидкость слез, будто баба их держала все время наготове.
     Платонов

     Только то крепко, подо что кровь протечет. Только забыли, негодяи, что крепко-то оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь прольют. Вот он -закон крови на земле.
     Достоевский
     Из записных книжек




     Майская ночь

     Дав пощечину Алексею Толстому, О. М. немедленно вернулся в Москву и оттуда каждый день звонил по телефону Анне Андреевне и умолял ее приехать. Она медлила, он сердился. Уже собравшись и купив билет, она задумалась, стоя у окна. "Молитесь, чтобы вас миновала эта чаша?" - спросил Пунин, умный, желчный и блестящий человек. Это он, прогуливаясь с Анной Андреевной по Третьяковке, вдруг сказал: "А теперь пойдем посмотреть, как вас повезут на казнь". Так появились стихи: "А после на дровнях, в сумерки, В навозном снегу тонуть. Какой сумасшедший Суриков Мой последний напишет путь?" Но этого путешествия ей совершить не пришлось: "Вас придерживают под самый конец", - говорил Николай Николаевич Пунин, и лицо его передергивалось тиком. Но под конец ее забыли и не взяли, зато всю жизнь она провожала друзей в их последний путь, в том числе и Лунина.
     На вокзал встречать Анну Андреевну поехал Лева - он в те дни гостил у нас. Мы напрасно передоверили ему это несложное дело - он, конечно, умудрился пропустить мать, и она огорчилась: все шло не так, как обычно. В тот год Анна Андреевна часто к нам ездила и еще на вокзале привыкла слышать первые мандельштамовские шутки. Ей запомнилось сердитое "Вы ездите со скоростью Анны Карениной", когда однажды опоздал поезд и - "Что вы таким водолазом вырядились?" - в Ленинграде шли дожди, и она приехала в ботиках и резиновом плаще с капюшоном, а в Москве солнце пекло во всю силу. Встречаясь, они становились веселыми и беззаботными, как мальчишка и девчонка, встретившиеся в Цехе поэтов. "Цыц, - кричала я. - Не могу жить с попугаями!" Но в мае 1934 года они не успели развеселиться.
     День тянулся мучительно долго. Вечером явился переводчик Бродский и засел так прочно, что его нельзя было сдвинуть с места. В доме хоть шаром покати - никакой
   еды. О. М.  отправился  к  соседям  раздобыть  что-нибудь  на  ужин  Анне
Андреевне... Бродский устремился за ним, а мы-то надеялись,  что,  оставшись
без хозяина, он увянет и уйдет. Вскоре О. М. вернулся с добычей - одно яйцо,
но от Бродского не избавился.  Снова  засев  в  кресло,  Бродский  продолжал
перечислять любимые стихи своих любимых поэтов - Случевского и Полонского, а
знал он поэзию и нашу, и французскую до последней  ниточки.  Так  он  сидел,
цитировал и вспоминал, а мы поняли  причину  этой  назойливости  лишь  после
полуночи.  Приезжая,  Анна  Андреевна  останавливалась  у  нас  в  маленькой
кухоньке - газа еще не провели, и я готовила нечто вроде обеда в коридоре на
керосинке, а бездействующая газовая плита из уважения к  гостье  покрывалась
клеенкой  и  маскировалась  под  стол.  Кухню  прозвали  капищем.  "Что   вы
валяетесь, как идолище, в своем капище? - спросил раз  Нарбут,  заглянув  на
кухню  к  Анне  Андреевне.  -  Пошли  бы  лучше  на  какое-нибудь  заседание
посидели... " Так кухня стала капищем, и мы сидели там  вдвоем,  предоставив
О. М. на растерзание стихолюбивому Бродскому, когда внезапно около часа ночи
раздался отчетливый, невыносимо выразительный стук. "Это за Осей", - сказала