виноватым  перед  женой.  Мало  ли  где ему приходилось бывать самому, а еще
больше  того  принимать  в  своих  горницах  никониан: и горный исправник, и
протопоп,  и  разные  судейские  чины,  властодержавцы,  начальники и просто
нужные   люди.   В   качестве   блюстительницы  древлего  благочестия  Амфея
Парфеновна  держала  свое  имя  грозно, и Федот Якимыч в сущности боялся ее,
несмотря  на  свои  окрики и грубые выходки. Это последнее чувство выросло с
годами  совершенно  незаметно,  так  что и сам крутой старик не давал себе в
нем  отчета. С другой стороны, Амфея Парфеновна приобрела большое и решающее
влияние  в  своем старообрядческом мире, так что в важных делах к ней шли за
негласным   благословением,  когда  нужно  было  склонить  на  свою  сторону
какого-нибудь  нужного  милостивца, утишить загоревшуюся никонианскую ярость
или  устранить  вредного человека. Старуха умела сделать все это незаметно и
просто,   оставаясь   в  тени.  Конечно,  успеху  дела  много  содействовало
общественное положение жены главного управляющего.
     Федот  Якимыч  был  то,  что  называют  самородком.  Он  вышел  в  люди
исключительно   благодаря   собственному  уму,  сметке  и  чисто  крепостной
энергии.  Заводское  добро, заводские интересы и польза стояли для него выше
всего  на  свете,  и  он являлся неподкупным и верным рабом. Заводовладельцы
никогда  не заглядывали на свои заводы, проживая то в Италии, то в Париже, и
для  них  такой  управляющий,  как Федот Якимыч, был кладом. Он уже два раза
должен  был  совершить  длинное  заграничное путешествие, чтобы повидаться с
владыками,  -  первый  раз  в  Париж,  а  второй  в Неаполь. Эти путешествия
оставили  после  себя  известное  впечатление. Старик заметно "отшатился" от
закоснелого  строя  своей раскольничьей жизни, по крайней мере душой, хотя и
старался  этого  не показывать. Знала об этой измене одна Амфея Парфеновна и
горько  скорбела,  а затем постаралась извлечь из этого свою, бабью, пользу.
Так  было  и  теперь.  С  заграничными Федот Якимыч устроил тяжелую комедию,
чтобы  показать,  с одной стороны, свою темную крепостную силу, а с другой -
чтобы  не  выдать  себя:  втайне он сочувствовал заграничным людям. Это было
раздвоенное  чувство:  с  одной стороны, старик отлично понимал великую силу
образования,  а  с  другой - ему делалось совестно за собственное крепостное
невежество,  точно  приехавшие  молодые  люди  являлись для него упреком. Он
целый  день  был  не в духе и грозой прошел по всем фабрикам, грозой съездил
на  Медный  рудник,  грозой  явился  в  громадной  конторе, где, не разгибая
спины,  работали  сотни  крепостных  служащих.  Все  время  из головы Федота
Якимыча не выходили эти заграничные, а главным образом - гордец Никашка.
     - Ах,  и  покажу  я  ему!..  - как-то стонал старик, припоминая картину
нанесенного оскорбления. - Колкериного-то жару как раз убавит...
     Дома  Федот  Якимыч  ходил  туча тучей, так что немушка Пелагея в своей
кухне  только  хмурила брови, что означало, что там, наверху, - гроза. Кучер
Антон,  горничная  девка  Дашка,  коморник  Спиридон,  стряпка Лукерья - все
боялись  дохнуть.  Боже  упаси  попасть  теперь  на  глаза самой или самому.
Больше  всего  опасность  грозила, конечно, девке Дашке, которой приходилось
прислуживать  в  горницах.  Это  было  безответное  существо, преисполненное
покорного  страха  и  рабьей  угодливости. "Хоть бы гости какие навернулись,
все  бы  легче",  -  соображала  девка  Дашка,  но  как  на грех и гостей не
случилось.   То   же   самое  думал  и  казак  Мишка,  трепетавший  за  свою
неприкосновенность.  Единственная  надежда  оставалась  на ужин в господском
доме,  -  когда  не  было  гостей,  ужинали  рано,  и  таким ранним ужином и
закончился  бы этот тревожный для всех день. Амфея Парфеновна затворилась бы