кресло, в котором недавно дремал. (Нам помнится, где мы  сладко  спали.)
Подушки в креслах. Никогда, ни в жизнь не суметь моей  жесткой  общажной
руке так разместить, так пристроить в кресле подушку (не замяв, не приг-
нув уголок и в то же времЯ так восхитительно промяв  у  подушки  талию).
Вряд ли домработница, сами, разумеется, они сами! Эстет в них не умер, в
Соболевых, богаты, а как доброжелательны, добры (все крупы оставили мне,
бомжу), и в придачу вот ведь сколько вкуса в их коврах, в их креслах,  в
их подушках с талиями, удивляйся, разводи руками, с ума сойти!.. и  сами
с усами, и сын в Менатепе! С сказал Я вдруг вслух, восхищаясь родом  че-
ловеческим и смеясь.
 
 
С О ком ты? С спросил Веня. 
 
   Его опять потянуло к полке с альбомами живописи.
 
   С Веня. Мы уходим.
 
   Испугался: совсем уходим?.. На лице Венедикта Петровича смятение.  Он
никогда больше в этот прекрасный мир уже не вернется, почему? Почему лю-
ди уходят? С детский вопрос, недетский испуг.
 
   Венедикт Петрович шагнул к книжным шкафам ближе.  Подрагивающую  руку
он то протягивал к золотистым за стеклом переплетам, то опускал. Я  слы-
шал, в каком он волнении.
 
   С њто? что, Веня?
 
   Молчал.
 
   Тогда Я ткнул рукой в Яркие альбомы:
 
   С Да. ЗамечательнаЯ живопись! Некоторые  из  них,  из  этих  альбомов
твои, Веня.
 
   Брат глянул на менЯ чуть удивленно. И... кивнул. Он (человек  соглас-
ный) всегда мне верил: да... да...
 
   Я достал с полки, протянул ему:
 
   С Твой. Это ты рисовал.
 
   Венедикт Петрович держал альбом с репродукциями, не смеЯ глазами про-
бежать название. Он читает, но не прочитывает, говорил врач. (Как и  все
люди, ответил Я лечащему врачу тогда.)
 
   Я достал с полки еще один альбом, вынул из ряда. (В идеальном  случае
немцы могли разыскать и издать несколько собраний моего брата) С Я  вло-
жил еще один в его дрожащие руки.