- Понятно. Значит, когда я повез тебя на юг, в этот заповедник суеверий, ты преследовала свои цели.
     Тэнси невесело рассмеялась:
     - Сказать по правде, да. Я схватывала все на лету.
     Меня не отпускала мысль, что когда-нибудь мои познания мне пригодятся. Так что, возвратившись осенью в Хемпнелл, я сумела совладать с некоторыми своими страхами.
     Норман кивнул. Ну разумеется! Недаром тихий энтузиазм Тэнси, с каким она выполняла скучные секретарские обязанности, представлялся ему довольно-таки неестественным.
     - Но к колдовству ты не прибегала, - с нажимом произнес он, - пока я не заболел зимой воспалением легких?
     - Ты прав. До того я словно играла в игрушки - твердила, просыпаясь по ночам, обрывки заклинаний, бессознательно избегала делать то или другое, потому что это сулило беду, например, не подметала крыльцо в темноте и не клала крест-накрест ножи и вилки. Когда же ты заболел... Если любимый человек умирает, чтобы спасти его, годятся любые средства.
     В голосе Нормана прозвучало сочувствие:
     - Конечно, конечно. - Впрочем, он тут же спохватился и вновь заговорил наставительно, как учитель с учеником:
     - Но, сдается мне, ты уверовала в то, что твое колдовство действует, лишь после моей стычки с Поллардом по поводу сексуального образования, которая обошлась для меня без последствий, и в особенности после того, как моя книга в 1931 году получила хорошую прессу.
     - Верно.
     Норман откинулся на подушки.
     - Господи, - пробормотал он.
     - Что с тобой, милый? Надеюсь, ты не думаешь, что я пытаюсь отнять у тебя частичку твоей славы?
     - Господи боже, нет. - Смешок Нормана больше походил на всхлип. - Но... - Он запнулся. - Ладно, раз так, начинай с тысяча девятьсот тридцатого.
     20 часов 58 минут. Норман протянул руку, включил свет и сощурил глаза. Тэнси наклонила голову.
     Норман встал и потер тыльную часть шеи.
     - Меня беспокоит то, - сказал он, - что постепенно ты стала полагаться на колдовство во всем и не предпринимала ничего, вернее, не позволяла мне что-либо предпринимать, без подходящих к случаю защитных заклинаний.
     Это напоминает мне...
     Он собирался сказать "разновидность шизофрении", но вовремя остановился.
     - Я даже поменяла все "молнии" на крючки, - хрипло прошептала Тэнси, - ведь считается, что они ловят злых духов. А зеркальные украшения на моих шляпках, сумочках, платьях - ты догадался правильно, это тибетское средство от сглаза и порчи.
     Норман подошел к жене:
     - Послушай, Тэнси, но почему?
     - Разве я не объяснила?
     - Да нет, почему ты продолжала заниматься этим год за годом, если, как ты только что призналась, сомневалась в действенности своих усилий? Я никак не ожидал от тебя такого...
     Тэнси призадумалась.
     - Знаю, ты назовешь меня романтичной дурочкой, но я убеждена, что женщины первобытное мужчин, ближе, чем они, к древним верованиям," - проговорила она. - И потом, я с детства была впечатлительной. Ведал бы ты, какие диковинные фантазии порождали во мне проповеди моего отца, истории, которые рассказывали нам старые дамы...
     Вот вам и сельские священники, мысленно простонал Норман. Вот вам пуританская и рассудительная глубинка!
     - В общем, много было всего. Если хочешь, я исповедуюсь перед тобой, но рассказ будет недолгим.
     - Хорошо, - согласился он, - только давай попутно перекусим.


     21 час 17 минут. Они сидели лицом к лицу в веселой красно-белой кухне. На столе лежали нетронутые сандвичи, чашки остывшего черного кофе были наполовину пустыми. Супруги словно поменялись ролями. Теперь Норман отворачивался, а Тэнси пристально глядела на него.
     - Так что же, Норман, - промолвила она наконец, - по-твоему, я сошла или схожу с ума?
     Именно такой вопрос ему и требовался.
     - Нет, - ответил он, - хотя одному лишь богу известно, что подумал бы посторонний, узнай он то, что ты выложила мне. Нет, ты не сумасшедшая, однако, как и все мы, страдаешь неврозом. И твой невроз приобрел весьма необычную форму.
     Осознав вдруг, что голоден, он взял с тарелки сандвич, с минуту обкусывал его со всех сторон, а потом решительно вгрызся в самую середину.
     - Понимаешь, у всякого человека имеются собственные ритуалы и обряды, те привычные способы, какими мы едим, пьем, спим и моемся в ванной. Мы едва догадываемся о них, тогда как они, если их проанализировать, наверняка показались бы нам бессмысленными причудами. Возьми хотя бы стремление наступать или, наоборот, не наступать на трещины в асфальте тротуара. Так вот, твои ритуалы благодаря обстоятельствам, в которых ты находишься, оказались настолько тесно переплетенными с колдовством, что даже ты сама вряд ли теперь разберешься, где что. - Он помолчал, давая Тэнси усвоить услышанное. - Важно следующее: пока об этом знаешь ты одна, твои колдовские забавы ничуть не серьезнее того пересчитывания слонов, каким убаюкивает себя при бессоннице средний человек.
     То есть социального конфликта не возникает.
     Он вскочил и заходил по кухне, по-прежнему жуя сандвич.
     - Господи, сколько лет я посвятил изучению того, почему люди делаются суеверными и как они ими делаются! Отчего же я не заметил, что с тобой творится?! Что такое суеверие? Заплутавшая, необъективная наука! А потому удивительно ли, что в нашем загнивающем, полном ненависти и злобы, обреченном мире мужчины и женщины тянутся к суеверию? Видит бог, я бы прославлял самую черную магию, если бы она сумела покончить с атомной бомбой!
     Тэнси поднялась со стула. Глаза ее ярко сверкали.
     - Значит, - проговорила она с запинкой, - ты не презираешь меня и не считаешь сумасшедшей?
     Он обнял ее:
     - Черт побери, конечно же, нет!
     Она заплакала.
     21 час 33 минуты. Они снова уселись на кушетку. Тэнси перестала плакать, голова ее покоилась на плече у мужа.
     Некоторое время они молчали. Нарушил тишину Норман. В его голосе слышались обманчиво мягкие нотки, словно он был врачом, который убеждает пациента в необходимости повторной операции.
     - - Разумеется, тебе придется все это прекратить.