из многих поворотов зигзага, которыми в городе никого не удивишь, как не
удивляет и то, что в окошко теперь видны крыши и башни, огни на  большом
проспекте в глубине и блики канала, когда кабина проходит по мосту,  не-
видимому для той, что едет в лифте, придерживая теперь пакет обеими  ру-
ками и не желая опустить на пол, словно она обязана  держать  его,  хотя
тяжесть пакета возрастает до нестерпимого, пока наконец дверь не  откры-
лась на одном из верхних этажей отеля, и Элен со вздохом облегчения ста-
вит на край столика рюмку с коньяком.
   - Тебе надо бы отдохнуть, - сказала Селия. - После того, что там слу-
чилось сегодня... Если хочешь, я приготовлю еще кофе, нам обеим  это  не
помешает. Я больше не буду болтать, я, знаешь, такая болтушка.
   - О, я иногда и не слушаю тебя. Мне приятно, что  ты  здесь,  в  тебе
столько живости.
   - Во мне, живости? Ну знаете, доктор, вы говорите, как моя мама.  Что
за мания напускать на себя?.. Прости, молчу. Но, право, ты иногда такая.
Во мне живости не больше, чем в тебе. Заметь, я говорю не о тебе, я  го-
ворю о себе, и это ты мне не можешь запретить. Ах, Элен, ей-богу,  я  не
знаю, как себя вести с тобою. Ты такая. А иногда ведь хочется,  чтобы...
Merde, alors60. He смотри на меня так.
   - Хорошие девочки не говорят гадких слов.
   - Merde, alors, - повторила Селия, засовывая два пальца в рот,  будто
готовясь грызть ногти, у нее есть такая привычка. Мы обе разом  рассмея-
лись, сварили еще кофе и в заключение поговорили о друзьях в Лондоне и о
письме Николь, которое Селия получила в то утро. Всякий раз, когда  речь
заходила о друзьях, мне  было  забавно,  что  Селия  о  Хуане  упоминала
вскользь и как бы мимоходом, а ведь Хуан и Телль играли с ней как с  ко-
шечкой, засыпали ее подарками и прогулками и, возвращаясь в Париж, вечно
спорили из-за нее с моим соседом и с Поланко, вели долгие дебаты в "Клю-
ни", похваляясь взятыми за месяц билетами в театр, экскурсиями в зоопарк
в Венсенне, интересными докладами и уик-эндами  в  садоводческой  школе,
где работал Поланко. Невозможно обо всем этом говорить, не упоминая Хуа-
на; и невозможно, чтобы Селия понимала - я-то ей этого никогда не скажу,
- что его имя для меня как иные духи, которые и влекут,  и  отталкивают,
как искушение погладить спинку золотистой лягушки, зная, что пальцы ощу-
тят что-то противно клейкое. Как сказать об этом кому бы то ни было, да-
же если тебе никогда не узнать, что звук твоего имени, твой образ в  чу-
жом сознании меня обнажает и ранит, бросает мне в лицо меня самое с  тем
абсолютным бесстыдством, которое ни в зеркалах, ни в любовных  объятиях,
ни в беспощадной рефлексии никогда не бывает столь жестоким;  а  ведь  я
по-своему люблю тебя, и в этой любви твой приговор, она делает тебя моим
обличителем, который, именно потому, что любит меня и любим, меня  обна-
жает, разоблачает, показывает мне, какова я на самом деле,  -  да,  меня
томит страх, но я никогда об этом не скажу, я превращаю свой страх в си-
лу, помогающую мне жить так, как я живу. Такой меня и увидела Селия, та-
кой, чувствую, она видит и осуждает меня и четкий механизм  моей  жизни.
Как в моей работе, так и во всем остальном я боюсь глубокого вторжения в
свою жизнь, нарушения жесткого порядка  своей  житейской  азбуки,  я  та
Элен, которая отдавала свое тело лишь при уверенности, что ее не  любят,
и именно поэтому - чтобы отделить настоящее от будущего, чтобы никто по-
том не приходил стучаться в ее дверь во имя чувства.