немного покрутилась, пристегивая его, и уселась перед своей  тарелкой  с
таким голодным и счастливым лицом, что мне стало смешно.
   Яичница с ветчиной была чудо, были божоле и швейцарский  сыр,  а  еще
они поделили пополам апельсин  и  грушу,  потом  Элен  приготовила  кофе
по-итальянски и объяснила, где что находится, чтобы утром приготовлением
завтрака занялась Селия. А та, все еще сияющая, старалась запомнить: зе-
леное полотенце, левая сторона, завтрак. Да, доктор, конечно, доктор,  и
думала, как бы вчуже, что  мужчину  такая  мелочная  точность,  наверно,
раздражала бы.
   - У меня все будет падать из рук, - сказала Селия. - Вот  увидишь,  я
разобью тебе чашку или что другое.
   - Возможно, но, если ты уж заранее заявляешь...
   - А сахар я найду? Ты же будешь спать, я не захочу  тебя  будить.  Ах
да, он здесь, в этом ящике. Ложечки...
   - Дуреха, - сказала Элен. - Все сразу для тебя чересчур много. Посте-
пенно научишься.
   Да, доктор, конечно, доктор, я научусь; а вот кто  не  научится,  так
это ты, безупречная укладчица сахара и чашек. Как бы тебя кольнуть, зас-
тавить чуть-чуть смутиться, в чем-то нарушить свое совершенство? А  ведь
ты не такая, я-то знаю, что ты не такая, что все  эти  штуки  -  зеленый
цвет и третья полка - вроде  математически  рассчитанной  защиты  твоего
одиночества, нечто такое, что мужчина смел бы одним взмахом руки, даже о
том не ведая, между двумя поцелуями и прожигающей ковер сигаретой. Хуан.
Нет, именно не Хуан, потому что он на свой лад тоже слишком любит ковры,
по другой причине, но любит; потому не Хуан, и именно потому она такая.
   - Я устала, - протянула Селия, откидываясь в кресле. - Здесь так  хо-
рошо, вроде как перед началом фильма или концерта, знаешь,  будто  кошка
мурлычет в животе.
   - Можем послушать концерт, если хочешь, - сказала Элен.  -  Пойдем  в
гостиную, я захвачу кофейник.
   И вот долгое забытье,  блаженство  мурлыкающей  кошки,  пластинка  со
струнным трио, Филипп Моррис и цыгане, между нами низкий столик, бутылка
коньяку как теплящийся огонек. И можно говорить, говорить, как бы  усту-
пая медленно наплывающему сну, и сидеть в тепле с кем-то вроде Элен, ко-
торая курит и маленькими глотками пьет коньяк и слушает, как говорит де-
вочка, любящая сыр "бебибел", между тем как где-то сзади, где-то  сзади,
где-то там - причем надо определить где, и смутно; в  общем-то,  понима-
ешь, что где-то сзади или в глубине, во всяком случае, в области, отчуж-
денной от того, что происходит здесь, - надо судорожно ждать, пока  лифт
не дойдет до этажа, где ее ждут, но этаж этот она не указала  на  табло,
потому что в лифте нет табло, это белая  сверкающая  кабина,  совершенно
голая, в которой, стоит случайно повернуться, уже не сможешь разглядеть,
где дверь, и ты ждешь, держа пакет  с  желтой  тесемкой,  которая  режет
пальцы. Но лифт остановится, дверь бесшумно откроется, и на тебя  надви-
нется бесконечная перспектива коридора, уставленного  старыми  плетеными
креслами, с рядом гостиничных дверей, на которых портьеры с  бахромой  и
выцветшими кистями, и отель этот никак не вяжется с хирургически  чистым
голым лифтом, но еще до того кабина на миг приостановится, это  даже  не
остановка, а минутное замедление хода, и потом пойдет опять, а Элен, как
всегда, будет знать, что теперь кабина движется горизонтально по  одному