ных, на каждом этаже, сотрясений этого ящика из дерева и  стекла.  Пусть
это длится годы, века, пусть всегда будет так,  нет,  непостижимо,  я  в
лифте рядом с Элен, я приближаюсь к квартире Элен. Никто  ее  не  знает,
подумала я, когда лифт с каким-то всхлипом остановился и я увидела,  что
Элен, вытолкнув чемодан и ища в сумочке ключ, выходит, никто из наших не
бывал в этой квартире, разве что Хуан, возможно, смотрел иногда с  улицы
на ее окна и спрашивал себя, какие там комнаты, где у Элен лежит  сахар,
а где пижамы. О да, Хуан, наверно, приходил вечерами сюда на угол,  выс-
матривал свет в окнах шестого этажа и курил  сигареты  одну  за  другой,
прислонясь к этой стене с рекламами. Элен сразу решила, что первой  пой-
дет мыться, чтобы заняться ужином, пока я буду принимать душ. О да, док-
тор, конечно, доктор. Я услышала шум воды и опустилась в кресло так, что
затылком оперлась на его спинку; я не была счастлива,  это  было  что-то
другое, что-то вроде награды за то, чего я даже не сделала, награды  во-
обще, некоей благодати. Мой сосед или Калак  посмеялись  бы  над  такими
словами, они все смеялись надо мной, когда я говорила что-нибудь  такое,
чего они терпеть не могли. Элен мне уже  отвела  часть  стенного  шкафа,
точно все указала, прежде чем запереться в ванной;  я  открыла  чемодан,
куда не положила того, что было необходимо, зато второпях и в ярости су-
нула коробку цветных карандашей; путеводитель по Голландии и пачку кара-
мелек. Правда, там все же оказались три летних  платья,  пара  туфель  и
книга стихов Арагона.
   - Ты мойся зеленой губкой, - сказала Элен. - Полотенце твое тоже  зе-
леное.
   Я вошла в ванную (но, значит, Элен не такая, вот  у  Элен  флаконы  с
экстрактами для ванны и полотенца чудесной расцветки -  мое  зеленое,  -
но, значит, Элен, ах если бы мой сосед и Телль могли увидеть эти  полоч-
ки, ах - если бы Хуан, но, значит, Элен не такая); что  за  наслаждение,
вода струится по спине, и запах фиалкового мыла, которое скользит в  ру-
ке, как вьюн, а теперь вытремся зеленым полотенцем, которое Элен повеси-
ла на вешалку слева, мое белье будет также в шкафу лежать слева,  и  на-
верняка я буду спать на левой стороне кровати. Сами вещи направляли  ме-
ня, надо только слушаться указаний Элен, - зеленый цвет, левая  сторона.
Квартирка была небольшая, и Элен обставила ее очень удачно (как  тут  не
вспомнить мой дом, эту необозримую буржуазную квартиру  времен  Османна,
где тебя теснят дюжины ненужных стульев, и комодов, и столов,  и  консо-
лей, стоящих именно там, где им стоять не следует, а также мои родители,
и брат, и, так часто, жена брата, и два кота, и прислуга).  Здесь  такой
нежный аромат, суховатый и терпкий, а там запахи  нафталина,  скипидара,
ношеного платья, жакетов из кошачьего меха, таблеток от кашля,  кухонных
паров, век впитывавшихся в обои, зловонного старческого кашля. И освеще-
ние тут особенное, оно есть и вроде его нет, оно такое мягкое, что,  из-
лучаясь от ламп гостиной или спальни, сливается с воздухом, это тебе  не
тяжелые холодные люстры, не чередование темных углов и  ярко  освещенных
полос, в которых мы то появляемся, то исчезаем, как идиотские  марионет-
ки. О, теперь чудесно запахло поджаренным хлебом и яичницей, я так спешу
одеться, что вхожу в кухню с чулком в руке, когда Элен заканчивает  нак-
рывать на стол. Ну, ясно, с чулком в руке, а лицо лоснится  от  мытья  и
восхищения, бедняжка, как завороженная, смотрит на  тарелки  и  стаканы.
"Живей, а то остынет", - сказала я, и лишь  тогда  она  натянула  чулок,