чтобы она держала дверь приоткрытой на случай внезапного моего отступле-
ния, и, сделав последний глоток сливовицы, выглянул в коридор. Было  ма-
ловероятно, чтобы по отелю разгуливал кто-то из постояльцев, в каморке у
администратора храпел сторож, и я убедился, что,  когда  звонили  посто-
яльцы-полуночники, колокольчик у входной двери был хорошо слышен с лест-
ницы, так что я успел бы ретироваться в наш исторический номер.  Мне  не
понадобился Джон Ле Карре, чтобы догадаться обуть мокасины  на  каучуке,
и, держась за перила, я начал подниматься туда, куда свет с  нашей  пло-
щадки почти не доходил.
   Телль ждала, прильнув к двустворчатой двери номера Владислава  Болес-
лавского, и все напряженней прислушивалась к глубокой  тишине  отеля,  к
дробному тиканью маленького будильника на ночном столике. Тогда это  уже
перестало быть шуткой, способом провести время; Хуан отправился в поход,
он оказался вне пределов комнаты, где мы столько смеялись над фрау  Мар-
той, а я осталась одна с точным поручением обеспечить в случае опасности
его отступление. Я устала смотреть в глазок, для этого надо было  накло-
няться, и я предпочла приоткрыть обе створки дверей, готовая в любой мо-
мент их закрыть, если в коридоре  покажется  кто-то  из  постояльцев;  я
смотрела попеременно то на лестницу,  то  в  нашу  комнату,  все  острее
чувствуя, что где-то там, в дверной притолоке, намечается трещина и неч-
то наше, нами вымышленное, где-то там кончается, отступая перед  чем-то,
что не могло быть реальностью, однако происходило,  и,  стало  быть,  мы
все-таки были правы, и фрау Марта выходит  по  ночам  и  поднимается  на
верхний этаж, а на верхнем этаже живет молодая англичанка,  и  два  плюс
два будет четыре и т. д. Страха я не испытывала, но по мне словно  забе-
гали мурашки и на небе проступило что-то липкое; я была одна  в  комнате
Владислава Болеславского, одна с куклой месье Окса, сидевшей на  комоде.
Нет, ничего не произойдет, Хуан вернется разочарованный, мы ляжем, и это
будет эпилогом глупой истории ужасов, нам даже не очень захочется подшу-
чивать над собою; Хуан станет говорить, что надо вернуться в  "Козерог",
раз ему осталось пять дней работать в Вене. С моего наблюдательного пос-
та - а мы в эти дни давали нашим действиям громкие названия -  я  видела
куклу, освещенную зеленой лампочкой, и конверт  с  наполовину  засунутым
письмом к Николь, я не знала, что ей написать, и спрашивала себя, не по-
ехать ли мне в Лондон, чтобы лучше разобраться в истории, о которой  мне
недавно писал Марраст. Тут фрау Марта кашлянула, кашель был  сдержанный,
почти нарочитый, вроде легкового перханья, как у человека, когда он, уг-
лубившись в себя, подошел к концу своих размышлений и решает что-то сде-
лать - переменить позу или объявить, что нынче вечером пойдет в кино или
что ляжет рано.
   Хуан тоже засомневался, спустился вниз на пять ступенек,  высчитывая,
сколько времени займет бегство в комнату Владислава Болеславского в слу-
чае, если это перханье фрау Марты означает возвращение, перемену намере-
ний. Но в тот же миг я услышал, что она снова пошла, тишина стояла  пол-
ная, и, однако, я знал, что она удаляется, что она не  изменила  намере-
ний, и, хотя расслышать ее шаги было невозможно, казалось, тишина  сооб-
щает о них какими-то иными способами, изменениями в  эластичности  среды
или предметов. Когда я ступил на площадку четвертого этажа, старуха сто-
яла у четвертой двери слева в классической позе человека,  собирающегося
действовать ключом или отмычкой. Тогда-то  все  подтвердилось,  тогда-то