воронки, Калак слушал их краем уха и засыпал с меланхолическими  мыслями
о лондонских днях, последнее, что он увидел, было лицо Николь в окне па-
рижского поезда, и еще ему подумалось о том, что было бы, кабы  в  музее
запеть танго или начать беседу о пользе путешествий для гигиены  ума.  В
конце-то концов, если ты искала верного  средства,  чтобы  Марраст  тебя
бросил, почему же лютнист, Николь, когда рядом с тобой, на  этом  жутком
музейном диване, сидел я? Я предлагал увезти тебя далеко-далеко, провет-
риться под другими небесами, ведь это ободряет, а  ты  ничего  лучше  не
смогла придумать, как... О тщеславный, о обиженный, да это же яснее, чем
ее ясные голубые глаза. Со мною это не было бы так легко, меня бы ты  не
устранила одним взмахом руки, как лютниста, ты бы снова связала  себя  с
будущим на месяцы или годы, а тебе не хотелось нового  будущего,  такого
же скверного, как и прежнее, нового Марраста, такого  же  терпеливого  и
покорного, как прежний, и, стало быть, Остин, муха-однодневка,  предлог,
чтобы и вправду остаться одинокой. Как будто  ты  предчувствовала,  что,
едва появится Селия с ее веснушчатой мордашкой, вся коллекция лютен  за-
играет неистовую пассакалью и сразу излечится от  подростковых  страхов,
от долгих часов ожидания у входа в твой отель, от жалоб на плече  у  По-
ланко, от желания убить Марраста, не успев выучить глаголы на  "ir".  He
хватало еще мне... Да, брат, ты узнал жизнь, ты научился быть также дру-
гими, влезать в их шкуру, а ты, Николь, поступила  правильно,  чтобы  не
быть чем-то, хоть чем-нибудь обязанной мне, ведь тогда тебе снова  приш-
лось бы страдать за всех, тебе, не желающей никому  причинять  зла.  До-
вольно, что я, сам того не зная, подал тебе, крошка, идею, насвистав  то
миленькое танго... Уф, какая едкая сигарета, они, конечно, подсунули мне
одну из самых промокших, да, эти двое стакнулись, и, когда настанет  час
каннибальства, надо мне их опередить.
 
   Калак прикрыл глаза, отчасти потому, что уже засыпал, отчасти по  ра-
зумной привычке всякого потерпевшего  крушение  докуривать  сигарету  до
конца, не вынимая изо рта окурок, но также и потому, что в полутьме  ему
отчетливей виднелось лицо Николь, после того как  Телль  ему  позвонила,
чтобы он помог им отвезти чемоданы на вокзал. Вот Николь пьет  кофе  без
сахара в баре возле "Виктория  Стейшн",  Николь  у  окошка  boat-train83
("Nous irons a Paris toutes les deux"84", - пропела  Телль,  высунувшись
из окна до пояса, к ужасу вокзальных служащих), Николь  протягивает  ему
расслабленные пальцы правой руки, и они на минуту  задерживаются  в  его
ладони. "Вы все слишком добры", - сказала она, словно это имело какой-то
смысл, а сумасшедшая датчанка сунула себе в рот горсть карамелек - Калак
с меланхолическим злорадством привез-таки обещанные карамельки  на  вок-
зал, провожая Николь, но, разумеется, сумасшедшая датчанка съест их  од-
на, а Николь закроет глаза и пропустит все английские  пейзажи;  присло-
нись лбом к окошку, слушая будто издали доносящийся голос Телль, которая
будет ей говорить о буревестниках и моржах. Итак, вот  еще  один  пример
того, что всякое вмешательство...
   - В этом пруду бывают приливы! - вскричал мой  сосед,  одним  прыжком
став на ноги и указывая на промокший манжет штанины и льющуюся из  туфли
воду. - Вода прибывает, наши спички отсыреют.
   Поланко был склонен думать, что мой сосед по нечаянности опустил ногу
в воду, но для проверки все же положил камешек на край узехонькой  приб-