падение - дурное предзнаменование.

Император, который  в первые моменты хранил  глубокое молчание и, очевидно,
предавался не  более веселым мыслям, чем мы,  начал затем нарочно шутить по
доводу  своего падения  с князем  Невшательским и  со мною, но  вопреки его
стараниям можно  было заметить  его дурное настроение и  мрачные мысли. При
других обстоятельствах он жаловался  бы на лошадь, сделавшую глупый скачок,
и  на  обер-шталмейстера.  Но  на  сей  раз он  старался  выказать  хорошее
настроение  и делал  все, что мог,  чтобы рассеять  те мысли, которые  - он
чувствовал -  могли прийти в голову  каждому из нас, так  как вопреки самим
себе люди  бывают суеверными при таких  решающих обстоятельствах и накануне
таких великих  событий. Каждый думал об этом  падении, и на лицах некоторых
чинов штаба можно было  прочесть, что римляне, верившие в предзнаменования,
не перешли  бы через Неман.  Император, который обычно был  таким веселым и
таким  оживленным в  те моменты,  когда его войска  осуществляли какие-либо
крупные  операции,  был  в  течение  всего  дня  очень  серьезным  и  очень
озабоченным.

О том, что делается  на другом берегу реки, не было никаких сведений: связь
была прервана уже в течение нескольких дней.

Князь Экмюльский, генеральный штаб и все остальные жаловались на то, что не
удалось до  сих пор  получить никаких сведений  и ни один  разведчик еще не
вернулся с  того берега. Там,  на другом берегу, видны  были лишь несколько
казачьих патрулей.  Император произвел  днем смотр войск и  еще раз занялся
рекогносцировкой  окрестностей.  Корпуса  нашего  правого  фланга  знали  о
передвижениях  неприятеля  не  больше нашего.  О  позиции  русских не  было
никаких  сведений.  Все  жаловались  на  то,  что  ни один  из  шпионов  не
возвращается, что очень раздражало императора. Лишь из Мариамполя поступили
сведения о  том, что русская армия отступает  и перед нами находятся только
казаки.  Император решил,  что  русские сосредоточиваются  в Троках,  чтобы
защищать Вильно.

После обеда  император вызвал меня и спросил, как это  он упал с лошади; по
его словам,  он не очень ушибся и поднялся с  такой быстротой, что думал, -
так как  дело было ночью, - что никто  не заметил происшествия. Он спросил,
говорят ли об этом  происшествии в ставке. Затем он снова стал задавать мне
различные вопросы,  касающиеся России: об образе  жизни жителей, о запасах,
имеющихся  в  городах  и  деревнях, о  состоянии  дорог.  Он спросил  меня,
отличаются  ли  русские  крестьяне энергией,  способны  ли  они взяться  за
оружие, как  испанцы, и организовать партизанские  отряды, а также думаю ли
я, что русская армия  отступила и сдаст ему Вильно без боя. По-видимому, он
очень хотел  сражения. Он приводил ряд  аргументов, чтобы доказать мне, что
русская  армия вопреки сообщениям  из Мариамполя  не могла отступить  и тем
самым сдать  столицу Литвы, а следовательно, и  русскую Польшу без боя: она
не могла  этого сделать хотя бы потому, чтобы  не обесчестить себя в глазах
поляков. Он  добивался, чтобы  я высказал свое мнение  об этом отступлении.

Я ответил ему, что  не верю в правильные сражения и думаю, как я ему всегда
говорил,  что у  русских  не так  уж мало  территории,  чтобы они  не могли