была  восстановлена  полная  гармония,  хотя  император  всего  лишь  утром
повторял то, что он говорил перед выездом из Парижа, а именно, будто король
забыл, что  он француз по рождению  и что император сделал  его королем. Со
своей  стороны, король громко  жаловался на  то, что он  является государем
только  по имени  и  должен жертвовать  тем, что  считает  интересами своих
народов, ради того, что  император называет интересами континента и Франции
(когда императору  были доложены  эти выражения короля,  они рассердили его
еще больше, чем контрабанда).

Первыми  словами, с  которыми  император Наполеон  обратился к  губернатору
Данцига генералу Раппу, были:

-  Что делают  ваши купцы  со своими  деньгами? Начинается война.  Я теперь
займусь ими.

Во время послеобеденного разговора  он сказал Раппу, Неаполитанскому королю
и еще  нескольким другим лицам,  что пруссаки и даже  австрийцы действуют с
нами заодно, что Александр не ожидал этого и очень озадачен; в конце концов
он сам этого хотел,  а если он все же не хочет войны во что бы то ни стало,
то  он еще  может ее  избежать; это  выяснится через несколько  дней. Легко
догадаться, что это говорилось  для того, чтобы политические слухи разнесли
повсюду слова императора. А  его действительная воля была выражена в первых
словах, с которыми он  при мне и нескольких других лицах обратился к Раппу.

Вечером   и   на  следующий   день   император  очень   жаловался  мне   на
Неаполитанского короля, говоря, что он более не француз и забыл все то, чем
он  обязан своей  родине и  своему благодетелю.  Король, со  своей стороны,
жаловался  Бертье[87],  Дюроку и мне  на то,  что император сделал  из него
всего  лишь вице-короля  и  орудие для  того,  чтобы выжимать  соки из  его
народа, и  т. д., п т.  д. При приеме местных  гражданских властей, которые
жаловались  на  чрезмерные налоги,  император  сказал им,  что он  сохранит
Данциг за собой и  присоединит его к великой империи, думая, что он этим их
утешит, или, скорее, для того, чтобы его слова были повторены в Берлине и в
Петербурге.

Император на людях встретил  короля довольно хорошо, но затем, отведя его в
сторону -  бесспорно для того,  чтобы помешать ему жаловаться,  - начал его
бранить  и  сердиться. Он  жаловался  на  его неблагодарность  и под  конец
"разыграл сцену гнева и  чувствительности, так как, - сказал мне император,
- с этим итальянским Панталоне[88] приходится пускать в ход такие средства.
У  него доброе  сердце;  в глубине  души он  любит  меня больше,  чем своих
лаццарони.  Когда он  меня  видит, он  мой, но  вдали от  меня он,  как все
бесхарактерные люди, поддается тому, кто ему льстит и подлаживается к нему.
Если  бы он  приехал  в Дрезден,  то его  тщеславие  и его  личные интересы
заставили бы его сделать миллион глупостей, чтобы подделаться к австрийцам.
Его жена  честолюбива и вбила ему в голову  тысячу безумных затей: он хочет
владеть всей  Италией. Это  - его мечта,  из-зa которой у  него нет желания
сделаться  польским  королем.  Я  посажу  туда  Жерома  [89] ,  создам  ему
прекрасное  королевство,  но нужно,  чтобы  он сделал  что-нибудь, так  как
поляки  любят  славу.  А  Жером  любит  только роскошь,  женщин,  парады  и