таланты,  чтобы   не  учитывать  всего  того   риска,  которому  может  нас
подвергнуть  жребий войны; но  если и  сделал все для  сохранения почетного
мира и политической системы, которая может привести ко всеобщему миру, то я
не  сделаю ничего,  несовместимого с  честью той  нации, которой  я правлю.
Русский народ  не из тех, которые отступают  перед опасностью. Если на моих
границах  соберутся все штыки  Европы, то  они не заставят  меня заговорить
другим  языком.  Если  я  был терпеливым  и  сдержанным,  то не  вследствие
слабости,  а потому,  что долг  государя не  слушать голоса  недовольства и
иметь в виду только спокойствие и интересы своего народа, когда речь идет о
таких крупных  вопросах и когда он  надеется избежать борьбы, которая может
стоить стольких жертв. Может  ли император Наполеон добросовестно требовать
объяснений,  когда именно  он  во время  полного мира  захватил  весь север
Германии  и  именно  он   нарушил  обязательства  союза  и  принципы  своей
собственной континентальной системы? Не он ли должен объяснять свои мотивы?
Я передал  через князя Куракина откровенную  ноту [84].  Мои обиды известны
всей  Европе. Желать  внушить  веру в  существование тайных  обид  - значит
насмехаться над  всем миром. Я все еще готов  договориться обо всем в целях
сохранения мира, но нужно,  чтобы это было сделано письменно и в той форме,
которая  установит,  на  чьей  стороне добросовестность  и  справедливость.

Император Александр сказал де Нарбонну, что в настоящий момент он не принял
еще на себя никакого  обязательства, противоречащего союзу, что он уверен в
своей правоте  и в справедливости  своего дела и будет  защищаться, если на
него  нападут. В  заключение он  раскрыл перед  ним карту России  и сказал,
указывая на далекие окраины:

- Если император Наполеон  решился на войну и судьба не будет благосклонной
к нашему  справедливому делу, то  ему придется идти до  самого конца, чтобы
добиваться мира.

Потом  он  еще раз  повторил,  что  он не  обнажит  шпаги  первым, но  зато
последним вложит ее в ножны.

Де Нарбонн  сказал мне  еще, что император  Александр говорил с  ним в этом
духе всякий раз без возбуждения и без раздражения; даже лично об императоре
Наполеоне во  время своего пребывания  в Вильно он говорил  без горечи; обо
мне он говорил ему с большим уважением и благосклонно. Как мне казалось, де
Нарбонн был  очень доволен всем, что  ему сказал государь, и  был убежден в
правдивости  всего  того, что  он  подчеркивал. Он  добавил, что  император
Наполеон   был  по-видимому,   поражен   его  докладом,   хотя  по-прежнему
распространялся  о   так  называемом  лицемерии   императора  Александра  и
по-прежнему перечислял свои обиды против него.

В  Дрезден приехали  король и  кронпринц прусские, которых  император хотел
принять  здесь, чтобы  скрепить  в глазах  публики нечто  вроде примирения,
гарантирующего  ему к  тому  же добросовестное  и искреннее  сотрудничество
прусского корпуса.  Некоторые думали,  что император не  очень хорошо будет
обращаться с  королем, так как он не любил его и  всегда говорил о нем: "Он
фельдфебель  и  дурак".   Но  император  распределял  свою  благосклонность
сообразно своим интересам, а в данный момент он был реально заинтересован в