Евгений Степанович Коковин.
Рассказы


Динь-даг
Рассказы зимовщика
Жили на свете ребята
Гостья из Заполярья
Полярная гвоздика
Вожак санитарной упряжки
Экипаж боцмана рябова



    Николай Коковкин: об авторе



                     В ПОИСКАХ ПОЛЯРНОЙ ГВОЗДИКИ

     В 1932 году в журнале "Пионер"  был  опубликован  первый  рассказ
никому не известного тогда молодого автора Евгения Коковина.
     В 1973 году,  в день  60-летия  Коковина,  в  Архангельском  Доме
культуры работников просвещения, где происходило чествование писателя,
были выставлены на стендах многие десятки его книг,  вышедших в разных
издательствах нашей страны и на многих иностранных языках за рубежом.
     Таков итог творческого пути известного детского писателя  Евгения
Коковина.
     Северные писатели  всегда  уделяли  большое  внимание  работе   в
области  детской  литературы.  Почти  у  каждого  из  них  можно найти
произведения,  адресованные юному читателю.  Но  настоящих  художников
слова,  для  которых  разговор  с  ребятами был бы призванием,  во все
времена было мало.  Ибо для завоевания  любви,  доверия,  признания  в
чудесной стране детства писателю нужны особый дар, особые склонности.
     Именно таким -  прирожденным  детским  писателем  и  был  Евгений
Коковин,   хотя   сам   он,   может  быть,  и  не  сразу  осознал  эту
единственность своей писательской дороги.  Зато дети-читатели  сердцем
почувствовали  это.  На их книжных полках произведения Коковина заняли
место рядом с любимыми книгами.

     Евгений Степанович  Коковин  родился  9  января   1913   года   в
Архангельске в потомственной семье моряка.  Его отец Степан Андреевич,
помор из Неноксы,  всю свою молодость отдал морю,  бороздил воды морей
Ледовитого океана, плавал на шхунах и ботах, промышлял рыбу и морского
зверя. Позднее, потеряв здоровье, он расстался с морем, но свою любовь
к  трудной  профессии,  к  беспокойным  скитаниям  в суровых просторах
Арктики сумел передать детям. Семья была большая, жила трудно, поэтому
на   долю   матери   Татьяны  Григорьевны  приходилось  тяжелое  бремя
постоянных забот.  И  отец,  и  мать  будущего  писателя  были  людьми
малограмотными,  но ценили знания, любили книгу. Несмотря на бедность,
у отца была небольшая библиотечка,  и маленький Женя,  одолев грамоту,
рано пристрастился к чтению.
     Начало сознательной жизни  самого  младшего  в  семье  -  Евгения
совпало   с   огневыми   событиями   революции  и  гражданской  воины.
Стремительное  движение  матросских  пикетов,   лихорадочные   свистки
полицейских,  зеленые колонны английских солдат,  важные фигуры в лихо
проносящихся фаэтонах и  появившихся  на  улицах  первых  автомобилях,
серые  громады  кораблей  на  рейде  и  медный рев оркестров - все эти
будоражащие сознание картины навсегда остались в памяти соломбальского
паренька,  чтобы потом, много лет спустя, воскреснуть на страницах его
произведений.
     Кончилась гражданская  война.  Восьми лет Евгений Коковин пошел в
школу.  Но мальчик по-прежнему жил стихией ярких героических  событий,
мечтой  о далеких морских путешествиях и романтических подвигах.  Сама
жизнь в старинной морской слободе, где не только воздух, но, казалось,
и  все  окружающие предметы были пропитаны дыханием моря,  не могла не
способствовать развитию этих склонностей в душе подростка.
     В 1927  году он поступил в морскую школу и через три года получил
диплом  судового  машиниста.  Четыре  навигации  плавал   Коковин   на
каботажных  судах,  побывал  в Онеге и в Мезени,  ходил на Мурман и на
Печору, был на Новой Земле.
     Впоследствии, заболев новой страстью,  страстью к слову,  Коковин
несколько лет работал  журналистом,  был  собственным  корреспондентом
ряда  газет,  два  года  трудился  в  Москве  в  издательстве "Молодая
гвардия".  Но все-таки морские впечатления  навсегда  остались  самыми
яркими  в  сознании  будущего  писателя,  дали  материал не только для
первых литературных опытов, но и для многих лучших его произведений.
     В начале 30-х годов рассказы Евгения Коковина стали появляться на
страницах альманаха "Звезда  Севера",  в  газетах  "Правда  Севера"  и
"Северный  комсомолец".  А  в  1939  году в Архангельском издательстве
вышел  первый  сборник  рассказов   молодого   писателя   "Возвращение
корабля".
     Основная тема ранних рассказов - море.  Главные  герои  -  смелые
капитаны,  суровые боцманы,  веселые и мужественные матросы. Правда, в
этих  произведениях  ощущалось  сильное  влияние  книжной   романтики.
Молодой  автор  увлекался  изображением  необузданной  морской стихии,
штормов и бурь,  корабельных катастроф  и  чудесных  спасений.  В  его
рассказах   бушевали   десятибалльные  норд-осты,  бесновались  "плети
дождя",  лихо развевались по ветру "болтливые языки-вымпелы",  "словно
псы с привязей, рвались к победителям флаги".
     Интерес прежде всего к необычному,  исключительному  определял  и
сюжетный  строй  произведений.  В  основе большинства ранних рассказов
писателя - необыкновенный случай,  чрезвычайное происшествие, и в этих
необычных   обстоятельствах   действующие   лица  предстают  в  ореоле
исключительности.
     ...Добродушный богатырь-негр    сжигает    в   пароходной   топке
злодея-штурмана ("Случай на Мальте") ...Боцман Котлов чудом  спасается
в  море  на  невесть  откуда  подвернувшейся бочке ("Рассказ о бочке")
...Матрос  Федор  Малыгин  после  кораблекрушения  попадает   в   лапы
заморских   рыбопромышленников,  но,  наказав  хищников,  благополучно
возвращается на  родину  ("Разведочный  рейс  Олафа  Ганзена")  ...Сын
моряка  Ленька Куликов становится полярным летчиком и спасает в океане
людей с затертого во льдах судна, на котором плавал капитаном его отец
("Победители").  Такая  необычность ситуаций,  пестрота в выборе места
действия и в  выборе  героев  определялись  тягой  молодого  автора  к
возвышенному,  романтическому.  Не  умея еще найти красоту в обыденной
жизни, писатель невольно попадал в плен выдумки. Отсюда надуманность в
изображении персонажей, выспренность в языке произведений.
     И все же,  несмотря на явную слабость первой книги, она позволяла
судить  о  проблесках  самобытного  художественного мышления писателя,
которое по-настоящему окрепло много лет  спустя.  В  сборнике  заметно
выделялись  такие  рассказы,  как  "Возвращение  корабля"  и "Отплытие
"Святого Фоки".  Они отличались не только реальностью  изображаемых  в
них событий, но и большей художественной конкретностью в раскрытии их.
Эти произведения также имеют романтическую  окрашенность,  но  молодой
писатель  смелее  вводит в них свои личные наблюдения,  находит точные
мазки для показа действительной жизни северных мореходцев.  Наконец, в
этих  рассказах  Коковин  впервые создает образы детей.  И переживания
юного сына лоцмана Сашки Олтуфьева,  попавшего на  огромный  океанский
корабль, и лирический рассказ о соломбальском мальчонке, с восторгом и
грустью провожавшем в далекое плавание к полюсу  знаменитое  судно  Г.
Седова,  намечали  конкретный  адрес  будущих  произведений писателя -
юного читателя.
     В 1939 году Коковин был призван на военную службу. В годы Великой
Отечественной войны он работал военным корреспондентом на Севере.  И в
этот  период  главное  место  в  его творчестве естественно,  занимает
военная тема.
     Первое крупное  произведение - повесть "Вожак санитарной упряжки"
Коковин пишет в 1945 году.  Тема повести -  фронтовая  служба  ездовых
собак.  Автор тщательно изучил предмет изображения:  много раз ездил в
воинское подразделение, где использовались служебные собаки, следил за
их  обучением,  близко  познакомился с вожатыми.  Избрав сложную форму
повествования - показ  событий  через  восприятие  животного,  Коконин
сумел   убедительно   раскрыть  "психологию"  ездовой  собаки  Малыша,
передать ее ощущения,  "переживания" во  время  учебы  и  в  различные
моменты фронтовой жизни.  Это обусловило необычный, своеобразный показ
и  самих  военных  событий.  Героическое  в  повести  предстает  не  в
исключительных  эпизодах  и  фактах,  а  в  суровой обыденности боевых
будней.
     Органично слита   с   темой   войны   в   повести  тема  детства.
Первоначальное воспитание будущий вожак санитарной упряжки получил  на
мальчишеском дворе.  Это юный хозяин Малыша Игорь Жигалов и его друзья
определили в военную службу своего любимца,  и,  когда Малыш попал  на
фронт, мальчишки по письмам регулярно следили за его славными делами.
     "Вожак санитарной упряжки" пришелся  по  душе  юным  читателям  и
выдержал  много  изданий.  Однако  подлинно широкое признание Коковину
принесла его повесть "Детство в Соломбале".
     Как всякая  "главная  книга"  писателя,  она  долго вынашивалась.
Замысел произведения о соломбальских детях возник  у  Коковина  еще  в
самом начале творчества, когда он был учеником морской школы и впервые
почувствовал  тягу  к  художественному  слову.  Мысль  об  этой  книге
начинающему  автору  была  подсказана  большим Другом детворы Аркадием
Петровичем Гайдаром,  который в  то  время  жил  в  Архангельске,  был
корреспондентом   "Правды   Севера"  и  работал  над  созданием  своей
знаменитой  "Школы".  Когда  после  одного  из  литературных  собраний
Коковин  рассказал  Гайдару,  как  живут  ребята  Соломбалы,  чем  они
занимаются, Аркадий Петрович посоветовал ему написать об этом.
     "- Обо   всем   этом  можно  интересную  повесть  написать!  -  с
воодушевлением сказал Аркадий Петрович.  Он говорил о том,  что  много
ездил и всюду видел интересную ребячью жизнь. Но плохо то, что об этой
интересной жизни почти никто не пишет", - рассказывает Коковин.
     И дальше вспоминает:
     "После длительного и хорошего разговора с Гайдаром я  возвращался
домой, в Соломбалу, в необычайно приподнятом настроении. Вскоре я ушел
в море  на  практику  и  на  судне  начал  писать  повесть  о  ребятах
Соломбалы.  Но в то время мне было всего пятнадцать лет и, конечно, из
моей первоначальной затеи ничего не вышло".
     От замысла  до его осуществления прошло полтора десятка лет.  Это
были годы напряженной литературной учебы.  И хотя за это время Коковин
успел  написать  много других произведений,  мысль о создании повести,
посвященной соломбальским ребятам, никогда не оставляла его.
     Повесть "Детство  в  Соломбале"  вышла в свет в 1947 году.  Успех
книги побудил писателя продолжить рассказ о судьбе героев. В 1951 году
печатается  вторая часть повести - "Морская школа",  а еще через шесть
лет третья - "Первая любовь".
     Трилогия Коковина     -     произведение     в    большой    мере
автобиографическое.  По  принципу  отбора  материала,   по   сочетанию
конкретных   исторических   картин  и  вымысла  оно  напоминает  такие
известные детские книги,  как  "Белеет  парус  одинокий"  В.  Катаева,
"Школа" А.  Гайдара, "Кондуит и Швамбрания" Л. Кассиля. Но так же, как
неверно было бы все эти произведения  отождествлять  с  биографией  их
авторов,  так  и  повесть  Е.  Коковина  нельзя считать пересказом его
жизни.
     В трилогии   биографично,   если   можно  так  выразиться,  общее
содержание  каждой  части:  детство  в  Соломбале   в   годы   больших
революционных потрясений (первая часть), учеба в морской школе (вторая
часть),  плавание на судах (третья часть)  -  это  и  факты  биографии
самого   Коковина,   и  ступени  жизненной  школы  многих  сверстников
писателя, людей его поколения. Из большой массы своих наблюдений автор
стремился отобрать наиболее существенные,  отбрасывая факты случайные,
единичные.
     Рассказ в  трилогии  ведется  от  первого  лица,  от  лица  Димки
Красова,  сына  простого  матроса  с  небольшого  рыболовного   судна.
Окружающий мир,  все события и человеческие отношения рисуются автором
через восприятие  сначала  восьмилетнего  мальчика,  потом  подростка,
ученика морской школы, и, наконец, юноши, уже на практике постигающего
морскую  профессию.  Это  накладывает   особый   отпечаток   на   весь
художественный    строй    произведения,    придает   ему   повышенную
эмоциональность и  то  чувство  глубоко  заинтересованного,  несколько
восторженного отношения к жизни, которое так характерно для детского и
юношеского восприятия.
     Язык произведения,   приемы   и   средства  образной  речи  также
определяются психологией условного рассказчика.  Для трилогии Коковина
характерны  лаконизм  фразы,  простота описаний,  восприятие предметов
сквозь призму детских ассоциаций.  Вместе с ростом  героя-рассказчика,
расширением его кругозора увеличивается круг явлений, привлекающих его
внимание, меняется глубина и характер их освещения.
     Повествование от  лица  героя  позволило писателю глубже раскрыть
душевный мир детей и  избежать  излишнего  историзма  в  первой  части
трилогии,   особенно  насыщенной  крупными  революционными  событиями.
Исторические события в  книге  не  просто  фон.  Дети  в  произведении
Коковина  показаны  как  активные  участники этих событий.  Их ребячья
жизнь тесно переплетается с борьбой взрослых, с суровыми буднями отцов
и старших братьев.
     Один из важных сюжетных ходов трилогии - поиски денежного  клада,
столь  характерные  для  детей,  усвоивших первые азы собственнических
воззрении  на  мир.  Под  влиянием  революционно  настроенных  старших
товарищей  поиски  клада  для  себя  превращаются у мальчишек в поиски
хорошей жизни для всех.  Димка Красов и Костя  Чижов,  погнавшиеся  за
призрачными  богатствами  легендарного помора Трубина,  находят другой
клад - винтовки и патроны,  необходимые в  борьбе  за  власть  народа.
Ребята впервые познают радость борьбы за общее дело,  впервые начинают
понимать,  что хорошую жизнь "не искать надо,  а завоевывать,  а потом
строить".  И  если  в  первой книге трилогии дети моря учились у своих
отцов  эту  хорошую  жизнь  завоевывать,  то  в   последующих   частях
произведения они учатся не менее трудному искусству - строить ее.
     В первых   произведениях   Е.   Коковин   брал   для   осмысления
сравнительно  небольшой  круг  событий и небольшой отрезок времени.  В
повести  "Детство  в  Соломбале"  масштабы   охвата   действительности
неизмеримо  выросли.  Главные  герои  изображаются  здесь  писателем в
развитии,  в  процессе  их  нравственного  мужания.  Особенно   удачно
показана  эволюция  настроений и взглядов двух друзей - Димы Красова и
Кости Чижова.
     Политическое мужание   и   закалку  детей  автор  рисует  не  как
стихийный процесс.  Проблема преемственности  революционных  традиций,
проблема  верности  юного  поколения заветам отцов - одна из главных в
повести.  Рядом  с  основными  героями  -  детьми  постоянно  рисуются
взрослые.  Добрыми  путеводителями в жизни для Димки и Кости,  а также
для их верного друга ненца Илька были  и  котельщик  Чижов,  научивший
детей   ненавидеть   всякую   "контру",   и   военный   матрос  Антон,
расстрелянный  интервентами  за  революционную  пропаганду,  и  старый
подпольщик  механик Николай Иванович,  и мудрый,  много переживший дед
Максимыч,  и влюбленный в природу добрый лесник Григорий.  Хотя образы
их выписаны в трилогии более скупо,  чем образы детей,  верное решение
проблемы отцов и детей усиливает актуальность произведения,  его связь
с современностью.
     О героическом детстве первого поколения советских людей  в  нашей
литературе написано немало.  Но Коковин пишет не о детстве вообще, а о
детстве в северном морском городе.  Неповторимый  облик  Архангельска,
нелегкая  доля  тружеников  моря,  добывающих  средства  для  жизни  в
свинцовых водах Арктики,  суровый быт матросской семьи, краски морской
слободы,  картины жизни порта,  трудные будни судоремонтников, а также
вся атмосфера жизни  соломбальских  мальчишек,  их  увлечений  и  дел,
начиная  от голубей,  "казаков-разбойников",  рыбалок и кончая морской
учебой и первые плаванием - все это воссоздается писателем  с  хорошим
знанием жизни и с художественным тактом.
     С точки  зрения  правдивости   обстоятельств   может   показаться
натяжкой  введение  во  второй  части  трилогии эпизодов,  связанных с
появлением нового персонажа - ненецкого мальчика Илька. Действительно,
эти  сцены  носят  налет  исключительности.  И  все  же введение новой
сюжетной линии представляется не только оправданным,  но и выигрышным.
Это  позволяет  расширить  горизонты  повествования,  дать более емкие
картины  северной  жизни,  правдиво  показать  те  сложные,  в   корне
изменившиеся  после  революции  связи,  которые  всегда  имелись между
русским  населением  Севера  и  коренными  жителями  тундры.  Ненецкий
материал в трилогии глубже оттеняет интернациональное значение великих
революционных преобразований.
     Однако подключение  к  основной  сюжетной  линии  повести боковых
ходов не всегда удачно.  Искусственной в  третьей  части  произведения
кажется  вся цепь событий,  связанных со спасением английских моряков.
Как бы ни были эти сцены интересны сами  по  себе,  но  для  раскрытия
идейного содержания трилогии, для углубления характеров главных героев
они не имеют значения.  К тому же нарочитость в изображении конфликтов
среди  самих  англичан  противоречит той реалистической достоверности,
которая характерна для произведения в целом.
     Следует заметить, что третья книга менее удалась писателю. И если
в развитии мотива первой любви читателя могут подкупить психологически
верно  обрисованные  моменты,  то  различные  перипетии,  связанные  с
поисками Димой Красовым следов погибшего в экспедиции отца, и особенно
с  разоблачением предателя Синего Черепа,  - определенная дань книжной
романтике.
     Однако частные  недостатки  трилогии  Евгения  Коковина ни в коей
мере не умаляют ее общей ценности.  "Детство  в  Соломбале"  -  лучшее
произведение писателя и,  без сомнения,  одно из наиболее значительных
явлений северной литературы.
     Творческий путь   Коковина   неровен.  Вслед  за  большой  удачей
писателя подстерегали и срывы,  и разочарования.  В конце сороковых  -
начале пятидесятых годов Е. Коковин опубликовал две по вести: "Повесть
о суворовцах"  и  "Счастливого  плавания".  Но  обе  они  не  получили
сколько-нибудь  значительного  читательского  резонанса.  Основной  их
недостаток заключается в поверхностном осмыслении жизненных процессов:
видимо,  сказалась  та  общая  тенденция  к  облегченному  изображению
действительности,  которая  в  свое  время   пагубно   отразилась   на
творчестве  целого  ряда  писателей.  Притупление  остроты конфликтов,
слишком  поспешный  показ   положительных   итогов   борьбы   породили
примитивизм   в   изображении  характеров,  подмену  сложной  душевной
организации героев упрощенной схемой.
     Не принесли  успеха  Коковину  и  некоторые  другие произведения,
опубликованные позднее,  и в частности первая часть широко задуманного
приключенческого  романа "Солнце в ночи" (1963),  и спортивная повесть
"Белое крыло" (1966). Отдельные фабульные положения не подкреплялись в
них углубленным изучением жизненных процессов.
     Но наряду с этими книгами,  в которых писатель  настойчиво  искал
контактов   с   читателями   юношеского  возраста,  Коковин  все  чаще
обращается к своему основному адресату - читателям младшего и среднего
школьного возраста. В 60-70 годы творчество для них становится главным
содержанием работы писателя.  Из года  в  год  в  различных  журналах,
альманахах,  сборниках он печатает детские рассказы и повести, которые
выходят   затем   отдельными   книгами   в   местном   и   центральных
издательствах.  Так,  только  в  последнее  десятилетие жизни писателя
вышли его  книги  "Ученик  тигробоя",  "Корабли  моего  детства",  "Мы
поднимаем  якоря",  "Динь-Даг",  "Экипаж  боцмана  Рябова" и уже после
смерти автора - "Гостья из Заполярья". Именно в этих книгах раскрылись
лучшие стороны дарования Коковина как певца советского детства.
     Для мышления Е.  Коковина всегда  была  характерна  романтическая
окрыленность.   Но   если  в  ранних  произведениях  писатель  нередко
отрывался от жизни,  то в своих зрелых созданиях он  прочно  стоит  на
земле. Коковин стремится показать юным читателям прежде всего духовную
красоту  советского  человека,  прелесть  и  очарование  многообразных
жизненных   явлений.   Утверждение  героических  дел,  самоотверженных
поступков,  радости  одолении,   достижений,   открытий,   неустанного
познания  мира  -  вот  внутренний  пафос лучших книг писателя.  Слово
Коковина озаряется верой в передовые человеческие идеалы,  в советскую
социальную  правду.  Это  качество  произведений  писателя хотелось бы
особенно  выделить,  оно  противостоит  той  тенденции   приземленного
бытовизма,  смакованию унылого однообразия и горечи жизни, которые под
видом  показа  сложности   человеческих   отношений   и   противоречий
действительности  получают  сегодня  определенное  распространение  не
только во взрослой,  но  и  в  детской  литературе.  Юному  гражданину
страны,   активному  члену  великого  пионерского  содружества,  нужна
прочная духовная опора в жизни - крепкая вера в  революционные  устои,
убежденность в правильности нашего пути.  Это прекрасно понимал и умел
выразить в своих произведениях  чуткий  к  социальной  правде  Евгений
Коковин.
     Рассказы и повести Коковина едины по материалу.  В них  неизменно
вырисовывается  образ  беломорского  Севера.  Это страна могучих рек и
лесов,  бесчисленных озер и протоков, бескрайних тундровых просторов и
скалистых  заполярных  гор.  Это  страна  незакатного летнего солнца и
волшебных   северных   сияний,   золотистой   беломорской   сосны    и
серебристо-матовой   гальки,   стремительных   океанских   приливов  и
ураганных океанских штормов.  Но главное - это  земля  хороших  людей,
крепких духом и щедрых сердцем,  земля мореходов,  рыбаков, зверобоев,
портовых  рабочих  и  таежных   охотников,   оленеводов,   полярников,
зимовщиков и, конечно же, их детей, юных граждан, готовящихся пойти по
стезе отцов.
     В выборе  героев у писателя есть свои пристрастия.  Это не просто
жители Севера.  Это всегда горячие и  самоотверженные  труженики,  это
люди,  хорошо  знающие  свое  дело  и  влюбленные в него.  И эта черта
остается  у  них  неизменной,  будь  они  капитанами  или   матросами,
художниками или сказочниками.
     Есть особенности и в структуре коковинских рассказов и  повестей,
в форме организации материала в них.  Они лаконичны,  сжаты, и в то же
время  внутренне  просторны,  динамичны,  обладают  хорошей   энергией
движения. Коковин не любит затянутых описаний, замедленных наблюдений,
фиксации внимания читателя на незначащих событиях и фактах. Ему важнее
охватить  широкий круг явлений,  показать свой любимый Север в больших
временных  и  пространственных  далях.  Отсюда  поэтизация   движения,
морских и сухопутных переходов.  Отсюда смелость в сближении событий и
фактов, очень отдаленных друг от друга во времени, соотнесение явлений
разных исторических эпох.  Так сделаны многие произведения писателя. И
такой принцип сближения материала позволяет даже в малых  литературных
формах  отражать действительность крупно,  масштабно,  улавливать само
дыхание истории.
     Показателен в   этом   отношении,   например,   рассказ   "Соната
Бетховена".  Событийное  содержание  его  несложно.  "Лунную   сонату"
великого    немецкого   композитора   исполняет   на   клубной   сцене
комсомолка-ненка Елена Тайбарей.  А всего лишь полвека назад бабушку и
мать этой девушки демонстрировали в берлинском зверинце, как "дикарей,
питающихся сырым мясом, одевающихся в звериные шкуры..."
     На первый  взгляд,  впечатляющая сила рассказа заключается лишь в
счастливой авторской  находке  ценного  документального  материала,  в
исключительной  содержательности самих исторических фактов.  Но это не
совсем так. Чтобы превратить документальные факты в явление искусства,
нужна  была рука мастера,  нужно был силой воображения оживить картины
далеких лет и под одним углом зрения показать две действительности.
     Автору это  удалось  сделать.  В рассказе противопоставляются две
сцены:  "штормовые порывы  звуков"  на  сегодняшней  клубной  сцене  и
"обнесенное  толстыми  веревками" маленькое стойбище ненцев на широкой
площадке  старого  берлинского  зоопарка.  Читатель  видит   счастливо
смущенное,  улыбающееся  лицо юной девушки и бессмысленно-затравленный
взгляд маленькой голодной  Анки,  которая  в  тоскливо-мрачном  зимнем
Берлине  на  потеху  праздной  публике хватает на лету и глотает куски
сырого мяса...
     Две контрастные  картины  -  и  перед  нами  огромное  социальное
содержание,  история  целой  народности,  избавившейся  от  темноты  и
угнетения и достигшей вершин современной человеческой культуры.
     Занимательность - ценное качество для  художественной  литературы
вообще и особенно необходимое для детских книг.  Успех произведений Е.
Коковина   во   многом   объясняется   интересностью   его    сюжетов,
напряженностью  повествования.  При  этом  захватывающие истории,  как
правило,  сохраняют  у  него  верность  реальности,  не   противоречат
жизненной правде.
     По сути вполне достоверен,  скажем,  ультраромантический сюжет  в
рассказе "Бронзовый капитан"...  В северном портовом городе приехавший
сюда старый художник  пишет  картину  с  памятника  Петру  1.  В  годы
оккупации   города   интервентами   этот  памятник  помог  его  брату,
большевику, укрыться от конвоиров, сопровождавших его в тюрьму. В этой
истории  как  будто  бы  все  необычно  и  в  то  же  время нет ничего
неестественного.  Больше  того,   сами   опорные   факты,   образующие
содержательную   основу   рассказа,  -  бесчинство  врагов  революции,
истязания  большевиков  в  тюрьмах,   глубокое   сочувствие   местного
населения  революционным борцам,  стремление помочь им,  зловещая роль
предателей в гибели героев  и  т.  д.  -  явления  широко  типические,
жизненные.
     Рассказ -  нелегкая  форма  повествования.  На  его  ограниченной
площади  заметнее выступают отдельные компоненты,  повышается их роль,
их  функциональное  значение.  Ни  одна  деталь  не   остается   здесь
незамеченной,   и  автору  приходится  особо  заботиться  о  смысловой
насыщенности  каждой  частности.  Лучшие  рассказы  Коковина  в   этом
отношении представляются хорошо продуманными.  Обратимся,  например, к
рассказу "Закон Ньютона".  Тема его  -  обличение  кровавых  репрессий
интервентов   на  Севере.  Фабула  несложная:  захватившие  приморскую
деревушку   англичане   расстреляли    старого    школьного    учителя
Котельникова. Автору необходимо было так воссоздать эту историю, чтобы
она  воспринималась,  как  реально  зримая,  чтобы  в  ней  как  живые
предстали  все  ее участники - группа врагов и учитель.  И автор сумел
это сделать при помощи точно найденных  деталей:  газетной  вырезки  с
изображением Ленина и портретов Ломоносова и Ньютона. Портреты здесь -
сильнейшее средство живописания характеров.  Именно по отношению к ним
до конца обнажается истинная сущность каждого участника драмы.
     Очень сильно  написана   заключительная   сцена   рассказа,   где
говорится  о  том,  как  своеобразно  истолковал учитель великий закон
Ньютона.  Здесь многозначительны каждая реплика в  словесном  поединке
героев, каждое их движение, жест:
     "И вот в классной комнате появился старый учитель.
     - Вы? - коротко спросил офицер и указал на газетную вырезку.
     - Ты вывесил портрет? - спросил переводчик.
     - Я, - утвердительно кивнул головой Павел Иванович.
     Этого офицер не ожидал.  Он не ожидал такого смелого и спокойного
ответа.  Еще минуту назад он был уверен,  что учитель будет ползать на
коленях,  хныкать и оправдываться. А старик стоял и строго смотрел ему
в глаза.
     Прямой и гордый взгляд смутил англичанина. Он отвернулся и увидел
портрет Ньютона.
     - И это повесили тоже вы?
     - Я.
     - Это похвально,  - сказал офицер.  -  Ньютон  -  англичанин.  Он
открыл закон всемирного тяготения.
     Переводчик перевел.
     - Но  закон  Ньютона  и тяготение англичан к чужой земле - разные
понятия,  - резко ответил Павел Иванович.  - Ньютон не  учил  англичан
захвату чужой земли!
     Переводчик со страхом посмотрел на офицера, потом - на учителя.
     - Переводить? - спросил он боязливо.
     - Конечно, - сказал учитель.
     Англичанин снова  вскочил.  Едва  сдерживая  злобу,  не  сказал -
проскрежетал:
     - За эти слова...  за оскорбление... и за это тоже... - он смял в
кулаке газетную вырезку и бросил ее на пол.  - В таких случаях  мы  на
возраст не обращаем внимания!
     И тут старик опустился  на  колени,  но  не  перед  англичанином.
Старый  учитель  стоял на коленях к англичанину спиной и разглаживал в
руках газетную вырезку с изображением Ленина.
     Англичане расстреляли старика на рассвете тут же, за школой".

     Теплота, проникновенность авторской речи в произведениях Коковина
объясняется тем,  что очень часто окружающий  мир  рисуется  им  через
восприятие детей, маленьких участников больших событий. Хорошее знание
детской  психологии  позволяет  писателю  убедительно  обнажать  самые
различные  проявления  ребячьих  натур.  В  книгах ощущается искренняя
заинтересованность  рассказчика  в  судьбах  своих  героев.   Писатель
выступает как друг и советчик детей,  подсказывает им заманчивые формы
для полезных  начинаний,  понимая  и  учитывая  при  этом  их  тягу  к
необычному,  чудесному, увлекательному. Именно такова позиция автора в
увлекательной повести "Жили на свете ребята",  где маленькие обитатели
большого дома задумали построить у себя во дворе корабль.  Эта стройка
сплотила ребят,  заразила их романтикой труда,  родила вкус к простым,
но интересным вещам:  молотку,  лучковке,  рубанку,  сверлу,  кисти. И
потом,  когда при поддержке  и  участии  взрослых  ребята  взялись  за
большое дело - ремонт предназначенного на слом катера,  чтобы выйти на
нем в настоящее плавание, - затея эта оказалась им вполне по плечу.
     На протяжении   всего  повествования  в  этой  книге  чувствуется
незримое присутствие среди детей  автора  с  его  настойчивой  мыслью:
стоит  только  захотеть,  стоит только любовно взяться за дело - и как
много интересного можно  совершить  еще  в  твои  маленькие  годы,  не
дожидаясь тех дней,  когда начнут пробиваться усы и на плечах появится
рабочая спецовка!
     Повесть как эпическая форма,  пожалуй,  еще больше,  чем рассказ,
органична  для  художественного  мышления  Коковина  с  его  тягой   к
поэтизации полезной детской затеи, увлекательного дела, захватывающего
путешествия.  Очень  характерно  для  повестей  писателя  их   большое
жанровое  разнообразие.  Так,  среди  последних  произведений  Евгения
Степановича   мы   найдем   и    повесть    сказку    "Динь-Даг",    и
повесть-приключение  "Экипаж  боцмана  Рябова",  и повесть-путешествие
"Полярная гвоздика"  -  вся  эта  видовая  многомерность  определяется
своеобразием авторского замысла и буйством фантазии.
     Как много умной  веселой  выдумки  в  повести-сказке  "Динь-Даг"!
Автор  рассказывает  здесь  о приключениях пятнадцатикопеечной монеты,
подаренной в  качестве  сувенира  шестилетним  Виталькой  иностранному
моряку.  Путешествуя в трамвае, в автомобиле, на пароходе, переходя из
рук в руки, из города в город, из страны в страну, простая монета дает
возможность  маленькому  читателю  увидеть  огромный  мир,  разные его
стороны,  и, может быть, впервые заставляет задуматься о многообразии,
о  беспредельности  жизни,  о  сложности  человеческих отношений.  Эта
затейливая мудрая сказка имеет большую педагогическую ценность.
     Еще полнее  высокий  наставнический характер проявился в "Экипаже
боцмана Рябова", и особенно в одном из последних произведении Коковина
-  "Полярной  гвоздике".  Повесть  эта  - своего рода обобщение многих
волновавших писателя тем,  синтез излюбленных приемов,  средств, путей
создания   особой  поэтической  реальности  и  в  то  же  время  новое
достижение в сгущении письма, в умении кратко поведать о многом. Автор
обращается  к  своей излюбленной сюжетной форме - повести-путешествию,
рассказывая о поездке русской  девочки  Наташи  Лазаревой  на  далекий
заполярный остров, о ее знакомстве с ненецким мальчиком Илькой Валеем.
Такая  фабула  позволила  Коковину  поднять  очень   важную   проблему
интернациональной дружбы советских детей,  общности их интересов, дел,
устремлений.
     Несомненное достоинство повести - в ее глубокой содержательности.
В небольшом произведении дается,  по существу,  вся история  ненецкого
народа  от ее истоков до наших дней.  И все эти познания преподносятся
как неожиданные открытия, в очень увлекательной форме.
     Уже на   теплоходе  Наташа  слышит  из  уст  русского  сказочника
Поморцева прекрасные ненецкие легенды. Это и легенда об отважном Ваули
Ненянге,  который  смело  боролся за свободу ненецкой бедноты и долгое
время был грозой для  богатеев  многооленщиков  и  царских  воевод,  и
сказание  о  русском  богатыре  Ленине,  принесшем в тундру свет новой
жизни.  В этих легендах - поэтическая предыстория северной народности,
ее духовные истоки.
     Через сложные судьбы отдельных героев -  горькое  детство  матери
Илюши  -  Любаши-Мэневы,  яркую  биографию  мужественного  и  опытного
зверобоя Ефима Валея,  в годы  войны  прошедшего  путь  от  Москвы  до
Берлина,  героическую  историю первого президента острова,  большевика
Ивана  Хатанзея,  убитого  врагами  народной  власти,  -   в   повести
впечатляюще освещаются различные этапы жизни кочевого народа:  дикое и
тяжелое прошлое,  борьба за  революционные  преобразования  в  тундре,
события  на  далеком  заполярном  острове в годы Великой Отечественной
войны.
     И особенно   подробно   и  зримо  описывается  сегодняшняя  жизнь
острова:  занятия,  быт,  празднества ненцев... Все это воспринимается
широко  раскрытыми  детскими глазами,  удивленными и восторженными,  -
отсюда особый лиризм описаний, возвышенно-светлая тональность картин.
     Через все  произведение  проходит  как  своеобразный символ образ
полярной гвоздики,  необыкновенного  тундрового  цветка,  согревающего
землю. Этот ярко-красный цветок-хаерад всегда хранил вместе со стрелой
восстания  отважный  Ваули  Ненянг.  Полярную  гвоздику,  как   гласит
легенда, ненцы подарили в знак благодарности великому Ленину.
     Наташа вместе  с  новыми  друзьями  настойчиво  ищет  на  острове
волшебный цветок. И пусть она не нашла его, все равно сбылась ее мечта
она открыла для себя прекрасный  мир,  на  холодном  севере  встретила
людей  с  горячим сердцем,  людей,  умеющих согревать землю и отдавать
окружающим тепло. Это и была Наташина полярная гвоздика!
     В повести  "Полярная  гвоздика"  говорится  об очень сокровенном,
насущно необходимом для нравственного становления  юного  читателя.  И
эта  повесть  достойно  венчает  творческий путь талантливого детского
писателя,  художника  беспокойно  пытливой  мысли,  деликатно  мягкого
сердца,  мечтательно  чистой  души,  который,  по словам Льва Кассиля,
"немало  сделал  своими   интересными   повестями   и   увлекательными
рассказами,  чтобы ребята полюбили Север, почувствовали на своих щеках
холодное и бодрящее дыхание сиверка  крепко  зауважали  бы  тружеников
моря  и  тундры,  могучих  лесорубов,  бесстрашных моряков,  храбрых и
терпеливых полярников..."

     Евгений Степанович Коковин умер 7 августа 1977 года.
     Похоронен писатель  на  соломбальской земле,  недалеко от любимих
мест своего звонкого детства. На могите - скромный гранитный памятник,
утопающий в волнах зелени. Над могилой - развесистые деревья и облака,
гонимые по небу беспокойным северным ветром...
                                                           Ш. Галимов






    Евгений Степанович Коковин.
    Динь-даг


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)


                            Повесть-сказка

                     сборник (МЫ ПОДИМАЕМ ЯКОРЯ)
                 СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
                                1972 г

                                         Светлой памяти
                                северного сказочника и художника
                                  Степана Григорьевича Писахова

ВЕЛИКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК

     Имя свое он получил от Витальки Голубкова.  А случилось это очень
просто, вот так.
     Сидел Виталька  на  полу  в  комнате  и строил высотный дом.  Дом
получился очень высокий.  Правда, он был пониже настоящего небоскреба,
но зато намного выше папиного письменного стола.
     Толстые и тяжелые, словно кованые, книги, картонки из-под ботинок
"Скороход",  цветистые,  пахучие  коробки  из-под  конфет и одеколона,
спичечные коробки с  кораблями,  маяками,  автомашинами,  медведями  и
чайками,  детские  кубики  с  буквами и картинками,  веснушчатые кости
домино   -   все   пригодилось   инженеру   Витальке   Голубкову   для
строительства.
     Хотя Витальке еще совсем недавно исполнилось  только  шесть  лет,
был он неутомимый выдумщик и труженик.  Вчера он превратился в доктора
и усердно лечил Катюшкиных кукол с разбитыми  головами  и  оторванными
руками. А сегодня решил стать инженером и построить высоченный дом.
     Какой это был дом - двадцать пять этажей!  Таких домов в  городе,
где жил Виталька,  конечно,  пока еще не строили.  И жить в таком доме
было одно удовольствие.
     Виталька сидел   на   полу   и  размышлял,  где  и  кого  в  этом
великолепном доме поселить.
     - Тут будет папина работа,  - шептал он.  - Совсем близко папе на
работу ходить. Тут будет магазин с булками, тут - магазин с мороженым,
а  здесь - магазин с игрушками...  Вот здесь будет жить бабушка,  а на
самом верхнем этаже - мы с папой,  с мамой и с Катюшкой.  Высоко и все
вокруг видно...
     В это время в прихожей раздался резкий  и  короткий  звонок.  Так
коротко звонит только отец.  Виталька вскочил и широко распахнул дверь
комнаты.  Он с нетерпением ждал прихода отца,  чтобы показать ему свое
чудесное  двадцатипятиэтажное сооружение.  Но распахнул Виталька дверь
на свою беду.
     В комнату  забежал  вертлявый  и плутоватый пес Каштан.  Не успел
Виталька на него прикрикнуть,  как быстрый Каштан с  ходу  сунул  свой
вездесущий  шмыгающий нос во второй этаж высотного дома.  Должно быть,
Каштана привлек острый и душистый запах конфетных коробок.
     О, ужас! Произошла величайшая катастрофа. Дом с грохотом рухнул.
     - А-а-а!  - завопил Виталька истошно.  - Каштанище  противный!  Я
тебе покажу! А-а-а!..
     Он схватил метелку и ударил пса. Перепуганный Каштан поджал хвост
и юркнул в дверь, а Виталька сел на пол и разревелся.
     Нет, Виталька не был плаксой.  Но ведь,  сами подумайте, разве не
обидно?!  Целых  три  часа строил Виталька свой многоэтажный с лифтом,
многоквартирный  с  водопроводом,  с  магазинами   и   парикмахерскими
огромный высотный дом.  Сколько тут было положено труда архитекторов и
инженеров,   каменщиков   и   плотников,   маляров    и    штукатуров,
трубопроводчиков и электромонтеров! И вдруг появился этот бессовестный
глупый пес и все разрушил. При таком бедствии поневоле заревешь.
     Тут в    комнату    вошел    отец.   Он   работал   мастером   на
машиностроительном заводе и,  как это точно знал Виталька,  был вообще
мастером на все руки. Витальке он мастерил корабли и самолеты, Катюшке
рисовал цветы и клеил бумажные домики,  а  маме  ремонтировал  швейную
машину,  электроплитку,  замки и точил ножи и ножницы.  Кроме того, он
сам белил дома потолки,  оклеивал обоями стены,  чинил стулья и  любил
играть в шахматы.
     - Ты опять наводнение устраиваешь? - сказал отец, присаживаясь на
пол рядом с сыном.
     - Я... я... строил, строил, - захлебываясь, ответил Виталька. - А
он прибежал и все сломал...
     - Кто прибежал?
     - Этот  противный Каштанище!  А я еще ему утром полконфеты отдал.
Дом был вот какой высокий!  - Виталька поднялся с пола и вытянул  руку
вверх до отказа.
     Виталька немного схитрил,  преувеличил высоту своего разрушенного
дома примерно на полметра. А ведь лучше, если новый дом будет еще выше
прежнего. Так оно и вышло.
     - Ничего,  - сказал отец.  - Мы построим дом еще выше!  А Каштана
накажем и не примем его играть
     Виталька одним глазом тайком взглянул на отца и снова захныкал.
     Отец тоже встал и пошарил рукой в карманах, но ничего не нашел. В
руке оказалась лишь пятнадцатикопеечная монетка.
     Отец подбросил монетку кверху и щелкнул пальцами.
     Монета упала на пол и звякнула:  "Динь!" Подпрыгнула и второй раз
упала уже на ребро. Звук получился глухой: "Даг!"
     Виталька засмеялся.
     - Динь-Даг! - сказал он. - Это его так зовут, да?
     - Кого? - удивился отец.
     - Деньгу зовут Динь-Даг.  Он сам сказал,  правда? - Виталька тоже
подбросил  монету,  и  снова раздался двойной звук - звонкий и глухой:
"динь-даг".
     - Правильно, - согласился отец. - Его зовут Динъ-Даг.
     - А фамилия у него какая? - спросил Виталька.
     - Фамилия?  -  Отец  задумался,  потер лоб ладонью и торжественно
произнес: - Фамилия его Пятиалтынный!
     - Почему Пятиалтынный?
     - Потому что эта монета пятнадцать копеек.  В ней пять  алтын.  А
алтыном  раньше  называли  три копейки.  Трижды пять будет пятнадцать.
Пятиалтынный и получается.
     Так Динь-Даг получил свое имя.
     В ожидании обеда папа и  Виталька  стали  строить  новый  дом.  К
старому  строительному  материалу  они  еще добавили две мамины резные
шкатулки из-под ниток и пуговиц, ящик с инструментами и коробку из-под
патефонных пластинок.
     Новый дом получился на славу,  выше и красивее  прежнего.  И  все
любовались  огромным  сооружением  -  и Виталька,  и папа,  и мама,  и
Катюшка.  Только Каштана  уже  в  комнату  не  пускали.  Все  равно  в
архитектуре он ничего не понимал.
     Виталька пообедал  раньше  всех  и  скорее  опять  побежал  в  ту
комнату,  где стоял его замечательный дом.  И тут ему показалось,  что
дому чего-то не хватает.
     - Ага! - весело воскликнул Виталька. - На дом нужно звезду!
     На полу около дома лежал забытый пятиалтынный Динь-Даг.  Виталька
взял Динь-Дага и еще веселее закричал:
     - Звезда на доме будет серебряная! Звезду я сделаю из деньги!
     В комнате стоял отцовский маленький слесарный верстак. К верстаку
были привинчены маленькие слесарные параллельные тиски.
     Виталька развел губки тисков и зажал в них монету.
     - Ай! - взвизгнул Динь-Даг. - Больно!
     Но Виталька не обратил никакого внимания на жалобу Динь-Дага.  Он
вытащил из ящика  трехгранный  напильник  и  приготовился  пилить.  Он
провел  по  монете  углом  напильника  один  раз.  Появилась  заметная
царапина.
     - Дзи! - отчаянно пропищал Динь-Даг. - Больно!
     Вошел отец и, увидев, чем занимается сын, наставительно сказал:
     - Вот это не дело,  Виктор!  Деньги государственные, советские, и
портить их запрещено законом.
     - Я хотел сделать звезду на дом, - виновато признался Виталька.
     - Звезду мы сделаем из серебряной бумаги.
     И отец  в  самом  деле  быстро  и ловко вырезал большую звезду из
блестящей конфетной фольги.  А Динь-Дага  он  освободил  из  тисков  и
положил в карман.
     - Завтра воскресенье,  - заметил он.  -  Мы  с  тобой,  Виталька,
пойдем гулять и на эти деньги купим мороженого.
     - Ладно,  -  согласился  Виталька.  -  Пойдем  гулять   и   купим
мороженого.
     Какой же мальчишка откажется от мороженого?  Никогда и нигде  еще
такого случая не было.
     А Динь-Даг облегченно вздохнул и на радостях задел  свою  любимую
песенку:

                     Я путешественник великий,
                     Все это знают хорошо.
                     Динь-динь!
                     Динь-Даг!

     От песенки Динь-Дага попахивало хвастовством.  Но была  в  словах
песенки и доля правды. Попутешествовал Динь-Даг немало.
     Если вспомнить,  то после Монетного двора,  где Динь-Даг родился,
он  столько  повидал,  что  ему  мог  бы  позавидовать  любой искатель
приключений.
     Бывали ли  вы,  например,  в  могучем,  как  Илья Муромец,  сейфе
государственного  банка?  А  вот  Динь-Даг  там  побывал  дважды.   Он
перезнакомился  с  другими  монетами,  с  ключами в карманах,  лежал в
клетке  магазинной  кассы  с  другими  пятиалтынными,  видел   дамские
сумочки,  кошельки,  портмоне  и бумажники.  А сколько он слышал самых
разнообразных историй,  веселых и грустных,  смешных и трогательных, -
можно бы написать большую книгу!
     А сколько он еще  будет  путешествовать,  сколько  увидит  разных
людей  -  злых  и  веселых,  трудолюбивых  и  ленивцев,  молчаливых  и
болтунов.  И сколько он  еще  услышит  разговоров,  смеха  и  рыданий,
споров, былей и небылиц!
     Динь-Даг спокойно отдыхал в кармане отцовского пиджака. А утром в
воскресенье  он  отправился  гулять  и  вдруг оказался в металлической
тарелке у продавщицы  мороженого.  Он  даже  не  успел  попрощаться  с
Виталькой. Так все произошло быстро и неожиданно.
     А Виталька все-таки сказал:
     - До свиданья, Динь-Даг!

МНОГО ПОЛЕЗНЫХ ДЕЛ

     Это была  обыкновенная алюминиевая тарелка,  достаточно большая и
глубокая,  чтобы в ней поместилась добрая порция щей или ухи, котлет с
гарниром  или каши с молоком.  Но ни супа,  ни котлет и вообще никаких
кушаний эта тарелка никогда не видела. Из огромного посудного магазина
она попала прямо на маленький дугообразный прилавок веселой продавщицы
мороженого тети Кати. Тарелка стала кассой для мелочи.
     Бойко торгуя, мороженщица тетя Катя поминутно выкрикивала:
     - А  ну,  кому  мороженого?  Сливочное!  Шоколадное!   Фруктовое!
Эскимо!
     Сегодня было жарко и покупателей подходило много. Тетя Катя могла
бы  и  не зазывать покупателей,  но уж такой характер у тети Кати - не
любит она молчать.
     Горячее июньское  солнце  сверкало  в  тарелке,  и  сама  тарелка
походила на маленькое солнце: в ней лежало множество серебряных монет.
В это блистательное общество гривенников,  пятиалтынных и двугривенных
попал и наш Динь-Даг.
     Несмотря на  дневную  июньскую  жару,  в  тарелке было прохладно,
потому что она находилась  по  соседству  с  большой  пузатой  бочкой,
доверху наполненной искристым льдом.
     "А здесь не так уж плохо,  - подумал Динь-Даг, попав в тарелку из
темного и душного кармана отца Витальки Голубкова.  - А главное, здесь
светло и весело и много друзей!"
     Бойкая тетя Катя выбрала для себя и бойкое место. Ее прилавочек и
бочки со льдом и мороженым стояли у входа в  городской  сад,  где  еще
разместился и стадион.  В саду играла музыка, и люди шли сюда сплошным
нескончаемым  потоком.  Они  проходили  около  прилавка  тети  Кати  и
покупали  мороженое.  Вы  сами  знаете,  как  приятно  в  жаркий день,
наслаждаясь леденящим мороженым, отдыхать в тенистых садовых аллеях.
     От солнца,  музыки и веселых выкриков тети Кати Динь-Даг пришел в
самое доброе расположение духа. Он даже запел свою любимую песенку:

                     Я путешественник великий...
                     Все это знают хорошо.

     Но тут он услышал чей-то тоненький, но задорный голосок:
     - А ну-ка расскажи, где ты сегодня путешествовал? Где ты побывал?
     Динь-Даг повернулся   и   увидел   около  себя  совсем  новенькую
десятикопеечную  монету.  Что  мог  он  ответить  на  вопрос  дерзкого
Гривенника?  Да  ничего.  Ведь сегодня Динь-Даг действительно нигде не
был. До полудня он пролежал в темном пиджачном кармане.
     - Ага,  - насмешливо продолжал Гривенник,  - ты, наверное, просто
хвастаешься.  А вот я  в  самом  деле  сегодня  путешествовал.  Я  уже
накатался  по городу в сумке у кондуктора трамвая,  видел,  как ребята
садят на набережной кусты жимолости. Потом ребята побежали купаться, и
один мальчишка,  у которого я сидел в кулаке,  выронил меня,  и я чуть
было не похоронился в песке.  Хорошо,  что мальчик  меня  разыскал.  А
потом  ребята после купания пошли пить лимонад.  Я оказался в такой же
тарелке,  как эта.  Но через пять минут меня отдали на сдачу  какой-то
девушке.  Эта  девушка  пошла танцевать в сад,  а перед танцами решила
угоститься  мороженым,  и  вот  я  тут.  Но  сегодня   я   еще   много
попутешествую. Я очень не люблю сидеть на одном месте. А ты?
     Болтовня Гривенника немного обидела Динь-Дага, но возразить он не
мог.
     - Да,  - сказал Динь-Даг, - это верно, я сегодня нигде не был, но
это потому,  что сегодня у всех людей выходной день, все отдыхают. И я
тоже отдыхал.
     - Путешествия - тоже отдых, - возразил Гривенник и гордо добавил:
- Я путешествовал и, кроме того, помогал людям отдыхать.
     - Это  правильно,  - поддержал Гривенника потускневший от времени
Пятак,  должно быть,  большой труженик.  - Мы для того и живем,  чтобы
помогать людям работать и отдыхать.
     Тут Динь-Даг  не  только  обиделся,  а  прямо-таки  разозлился  и
заносчиво оборвал и без того короткую речь Пятака:
     - Как ты смеешь меня учить! Хотя ты и велик ростом, но в три раза
младше... дешевле меня...
     Скромный Пятак тоже, видимо, обиделся и промолчал. А Гривенник за
него вступился:
     - Хотя я тоже старше,  дороже Пятака,  но никогда не позволю себе
зазнаваться. Я уважаю тех, кто скромен и любит работать.
     Неизвестно, чем бы закончился этот спор,  но тут тегя Катя  взяла
Динь-Дага  и  вместе  с  ним  еще  две  монеты и,  сказав:  "Получите,
пожалуйста,  сдачу",  - высыпала монеты в ладонь высокого  паренька  в
спортивном костюме.
     Тут воинственный пыл у Динь-Дага остыл, и наш герой задумался над
словами Гривенника и Пятака.  Что ни говорите,  а они,  пожалуй,  были
правы. Просто Динь-Даг погорячился. А сейчас он признался самому себе,
что  сегодня действительно ничего хорошего и доброго пока для людей не
сделал.
     - Но  почти  весь день еще впереди,  - сказал он,  падая в карман
молодого спортсмена. - Я еще успею помочь людям отдыхать.
     Спортсмен сидел на трибуне стадиона и наблюдал за игрой в футбол.
Он очень переживал,  поминутно вскакивал и  что-то  кричал  в  сторону
поля.   Хотя   Динь-Даг  чувствовал,  что  футбол  доставляет  большое
удовольствие спортсмену,  сам он такого удовольствия не переживал.  Но
он решил стойко терпеть - пусть люди отдыхают, как им хочется.
     Рядом с молодым спортсменом  сидел  пожилой  солидный  человек  в
соломенной  шляпе и в очках.  Однако,  несмотря на внешнюю солидность,
вел себя этот гражданин совсем не солидно и тоже вскакивал  и  кричал,
словно мальчишка.
     - Куда ты его?..  Подавай на левый край! На левый, говорю! Ну кто
же так бьет?  Рука, рука была! Судья, чего ты смотришь?! Выгнать судью
с поля!.. Давай, давай! Бей! Эх, как высоко дал! А то бы верный гол!
     Пожилой гражданин так кипятился,  что,  казалось,  от исхода игры
зависит вся его жизнь.  Он краснел от досады и все время угрожал,  что
уйдет со стадиона. Но все-таки он не уходил и продолжал переживать.
     - А все равно "Спартак" выиграет,  - заключил он,  отирая со  лба
обильный пот.
     - Ну,  это еще как сказать,  - усмехаясь, возразил спортсмен. - У
"Спартака" слабое нападение.
     - Это у вас  слабое  нападение!  -  вскочил  солидный  гражданин,
словно  сам  готовясь  к нападению.  Ему явно хотелось,  чтобы выиграл
именно "Спартак".
     - У вас сын играет в "Спартаке"? - ехидно спросил спортсмен.
     - Сын не сын,  а двое знакомых есть, - ответил солидный гражданин
не  без  гордости.  -  Вот  сейчас мы решим,  кто выиграет.  Дайте-ка,
молодой человек, мне какой-нибудь пятачок!
     - А зачем вам? - спросил спортсмен и достал из кармана Динь-Дага.
- Пятачка нету, а это годится?
     - Все  равно,  -  сказал гражданин.  - Вот сгадаем.  Если выпадет
орел, выиграет "Спартак"...
     - Какой  орел?  - недоуменно спросил спортсмен.  - Это на царских
деньгах, кажется, были орлы...
     - Ну  все равно,  - согласился солидный гражданин.  - Если упадет
кверху гербом, выиграет "Спартак". - И он подбросил Динь-Дага.
     Динь-Даг, звякнув и подпрыгнув, упал кверху гербом.
     - Вот видите!  -  торжествующе  закричал  солидный  гражданин.  -
Выиграет "Спартак"!
     Но только он крикнул, как в ворота "Спартака" стремительно влетел
мяч.
     Спортсмен захохотал, а солидный гражданин сконфуженно сел на свое
место и только вздохнул.
     Вскоре судья на поле дал последний продолжительный  свисток,  что
означало:  игра  окончена.  Спортсмен  встал  и  попрощался с солидным
гражданином:
     - Счастливо оставаться! Мой пятиалтынный вам не помог.

ПЕРВАЯ ПОЛУЧКА

     Шагал по улице паренек и весело вполголоса напевал:
                     Нам песня строить и жить помогает...
     Было пареньку шестнадцать лет,  и звали его Алеша.  Песни теть он
умел и любил,  а строить еще только учился. Совсем недавно, две недели
назад,  поступил  Алеша  на  большой машиностроительный завод учеником
слесаря.
     А какой это был завод! Ну просто сказочно прекрасный. Один только
сборочный  цех  тянулся  на  полкилометра  или,  может  быть,  чуточку
поменьше.  И  такие в том цехе были огромные окна и было их так много,
что, пожалуй, не всякий дворец с этим цехом мог бы сравниться.
     Или литейный цех.  Об этом цехе и вправду ни в сказке сказать, ни
пером написать.  Сам управляющий  несуществующим  адом  со  всеми  его
подчиненными  чертями  сгорел бы от зависти и злости,  если бы увидел,
как расправляются литейщики с огненным металлом и как  не  боятся  они
самого нестерпимого жара.
     И станков и  самых  разнообразных  машин  на  заводе  было  такое
множество,  что  у  новичка  Алеши  и  в самом деле глаза разбегались.
Скажите теперь,  разве не счастье попасть на такой завод? Да не просто
попасть, как на экскурсию, а чтобы работать на этом заводе. Вот почему
был так счастлив и горд Алеша,  который с давних пор мечтал  о  всяких
машинах,  строил  их  дома  из жестянок,  случайно найденных болтиков,
колес и гаек.  Теперь он учится строить  настоящие  автовозы.  Но  как
знать,  может  быть,  потом  он научится строить и самые быстро-летные
воздушные корабли. И, может быть, эти его корабли помчатся на Луну, на
Марс и на другие планеты.
     А сегодня у Алеши было особенно радостно на душе  еще  и  потому,
что он получил первую заработную плату.  Радостно даже от одной мысли,
что  сегодня  первые  свои  заработанные  деньги  он  отдаст   матери.
Согласитесь,  этот  юный  будущий  машиностроитель по праву пел:  "Нам
песня строить и жить помогает..."
     Придет сейчас Алеша домой и скажет:
     - Вот, мама, получай, пожалуйста! Я заработал!
     И как это прозвучит гордо!
     А мама обнимет его и, пожалуй, чего доброго, всплакнет.
     Алеша купит  себе  настоящую  чертежную доску,  новую готовальню,
всякие транспортиры и затейливые лекала.  Ведь для того, чтобы строить
машины,  нужно  уметь  искусно  чертить.  А  возиться с чертежами было
любимейшим занятием Алеши.
     Чертеж! Для незнающего, непонимающего в технике человека чертеж -
сплошная загадка,  хитроумный  лабиринт,  в  который  этот  человек  и
вступить  побоится.  А  вот  инженеры и опытные рабочие читают чертежи
легко,  как книгу.  По чертежам они и строят машины.  И Алеша тоже уже
кое-что понимает в этом чудесном деле, в этих волшебных листах бумаги.
     Вспомнив о своих будущих покупках и о чертежах,  Алеша оглянулся.
Сзади  никого  не  было.  Тогда он по-мальчишески подпрыгнул и ускорил
шаг, почти побежал. В кармане его куртки серебристо звякнули монеты. И
звонче  всех (так по крайней мере казалось самому Динь-Дагу) прозвенел
пятиалтынный с чуть заметной зазубринкой. Да, полчаса назад владельцем
Динь-Дага стал Алеша.
     Дело в том, что когда Алеша расписался в ведомости, кассир, кроме
бумажных денег, дал ему еще несколько серебряных и медных монет.
     Вчера в   магазине   Динь-Дага   сложили   вместе    с    другими
пятнадцатикопеечными монетами в столбик и завернули в бумагу.
     Вот этого больше всего не любил и боялся  Динь-Даг.  Какая  тоска
томиться  в  тесном  бумажном заточении!  Темно,  с боков давят другие
монеты,  и главное - полное безделье. Куда веселее переходить из рук в
руки,  звенеть,  распевать  свою,  пусть  хотя и хвастливую,  песенку,
болтать с другими монетами.  А тут,  в столбике,  соседи  у  Динь-Дага
попались  молчаливые.  Да  и какие могут быть разговоры,  когда монеты
плотно прижаты друг к другу:  слова не вымолвишь. Столбик был нем, как
обыкновенный металлический стержень, неподвижно лежащий на земле.
     Вот если бы этот столбик рассыпать, тут зазвенели, разговорились,
разоткровенничались бы даже самые угрюмые молчуны.
     Но, к счастью,  на этот раз долго томиться в  бумажном  заточении
Динь-Дагу не пришлось. Столбик переправили в банк, а потом он сразу же
попал в огромную сумку кассира машиностроительного  завода.  Был  день
выдачи  заработной  платы  рабочим.  Алеша  тоже  получил зарплату,  и
Динь-Даг очутился у него.
     Торжественно вошел  Алеша  в  свою  комнату,  где  его  уже давно
поджидала мать,  добрая и заботливая,  кал все матери,  уже  немолодая
женщина.
     - Что же ты,  Алешенька,  задержался?  - спросила  мама.  -  Обед
остывает. Я беспокоилась.
     Алеша улыбнулся,  поцеловал мать и положил на стол деньги, все до
последнего пятачка.  У матери,  как и ожидал Алеша, выступили слезы, и
она, в свою очередь, крепко поцеловала сына.
     Вот при  каком  маленьком  и  в  то  же  время  большом торжестве
присутствовал наш Динь-Даг.
     Лежа на столе,  Динь-Даг огляделся.  Чистенькая, светлая, любовно
убранная,  не очень большая,  но и  не  очень  маленькая  комната  ему
понравилась. Очевидно, и обитатели комнаты любили свое жилище.
     "Побольше бы пожить в  этой  славной  комнатке,  у  этих  хороших
людей,  -  подумал Динь-Даг.  - Наверное,  этот паренек Алеша не будет
зажимать меня в тиски и пилить напильником,  как это  сделал  Виталька
Голубков".  Подумал  так  Динь-Даг потому,  что заметил привинченные к
другому столу маленькие слесарные тиски.
     Но на  Витальку  он  не  обижался.  Он  знал,  что  Виталька  был
маленьким и не  понимал,  что  делает  неправильно,  зажимая  в  тиски
монету.
     Алеша ел суп и восторженно рассказывал матери о своем  заводе,  о
том,  как  он  сегодня  подгонял  какие-то  очень  сложные  детали для
автовоза. А потом Алеша спросил:
     - Мама, можно мне сегодня сходить в цирк?
     - Сходи, Алешенька, сходи, - ласково ответила мать. - Ты и то все
вечера сидишь дома со своими чертежами.
     Когда наступил вечер,  Алеша взял из  полученных  им  денег  одну
бумажку и всю мелочь и отправился в цирк.
     - Как жалко,  - сказал Динь-Даг с грустью. - Конечно, он истратит
нас на папиросы, лимонад или мороженое...
     - Он не курит,  - отозвался сосед Двугривенный. - У них дома я не
видел даже пепельницы.
     Другой, видимо,  более мудрый и опытный Двугривенный  скептически
поморщился и сказал:
     - Однажды один мальчишка выпросил деньги на  кино,  а  сам  отдал
меня и моего приятеля в табачном киоске за пачку папирос.
     - А не все ли равно,  за что тебя отдадут,  -  равнодушно  сказал
Гривенник, - за папиросы, за пиво или за конфеты.
     Потом все замолчали,  ожидая своей участи.  Но, видимо, никому не
хотелось расставаться с симпатичным Алешей.
     Вдруг послышалась красивая музыка. Она звучала бодро и призывно.
     - Теперь можете быть спокойны,  - сказал Гривенник. - Это марш на
выход.  Началось представление.  Здесь деньги тратить  нельзя.  Я  уже
бывал в цирке.
     Сидя в кармане,  Динь-Даг и его  друзья  только  слышали  музыку,
объявления  очередных номеров и шумные рукоплескания.  Должно быть,  в
цирке творилось что-то очень интересное.
     Вот инспектор манежа металлическим голосом полтинника объявил:
     - Выступает единственный в своем универсальном  жанре  знаменитый
иллюзионист,   жонглер   и   дрессировщик  Герман  Пинетти  со  своими
ассистентами.
     Зрители бурно аплодировали и кричали.
     - Хоть бы одним глазком взглянуть,  что там происходит,  - сказал
Динь-Даг  и  обратился  к  мудрому  Двугривенному:  -  Скажите,  а  вы
когда-нибудь видели цирковое представление?
     - Нет,  - ответил старший собрат.  - И я думаю, ни одна монета не
видела,  потому что если мы и  попадем  в  цирк,  то  всегда  сидим  в
карманах,   кошельках   или   дамских  сумочках.  Я  считаю,  что  это
несправедливо...
     Но только  успел  он  это  сказать,  как  Динь-Даг услышал совсем
близко голос женщины.
     - Молодой человек,  у вас найдется какая-нибудь монета? Граждане,
у кого есть серебряные монеты?
     Произошло невероятное.  Алеша  вытащил Динь-Дага и отдал женщине.
Ничего не соображая,  Динь-Даг,  ослепленный  ярчайшим  светом,  вдруг
очутился в самом центре цирковой арены. Столько света, блеска, красоты
Динь-Даг,  кажется,  еще никогда и нигде не видел.  И весь цирк вокруг
арены был заполнен народом.
     Лилась нежная музыка.  Со всех сторон на арену смотрели  огромные
глаза  юпитеров.  Люди  на арене были в самых разнообразных костюмах -
красных, голубых, зеленых, черных, белых, золотистых и серебристых. И,
кроме людей, тут прыгали собаки, разгуливали кошки, хлопали и свистели
крыльями голуби, поднимая хохолки, что-то бормотали попугаи. Странное,
пестрое, невиданное было это зрелище.
     Женщина протянула горсть монет высокому,  красивому, но несколько
мрачноватому мужчине в черном фраке и в цилиндре. Это и был знаменитый
артист цирка Герман Пинетти.
     Герман Пинетти  поиграл  горстью  серебра  на  ладони,  показывая
монеты  публике.  Монеты  подпрыгивали  и   звенели.   Подпрыгивал   и
позвякивал и Динь-Даг.
     И вдруг фокусник,  сжав кулак,  быстро опустил  руку  и  с  силой
швырнул  горсть монет вверх к куполу.  На глазах у зрителей серебряная
мелочь брызнула во все стороны высоким фонтаном.  В эту секунду  мощно
грянула  музыка  и  погас  свет.  Только в двух лучах блестели летящие
серебряные монеты.  Свет сразу же вспыхнул.  Музыка,  как  обрезанная,
умолкла. И все монеты с мелодичным звоном покорно опустились на ладонь
фокусника.  Пинетти снова поиграл монетами,  показывая их  публике,  и
передал своей помощнице.
     Цирк взорвался аплодисментами,  а женщина пошла в ряды зрителей и
стала раздавать монеты их владельцам.
     - У вас,  молодой человек, было пятнадцать копеек, - сказала она,
останавливаясь перед Алешей. - Пожалуйста, получите свою монету!
     Но она отдала Алеше не Динь-Дага,  а совсем другой  пятиалтынный.
Возмущенный Динь-Даг пискнул:
     - Меня нужно отдать, меня!
     Но на  его  протест никто не обратил внимания.  А Алеша положил в
свой карман "чужака".  Он,  должно быть, и в самом деле думал, что ему
вернули именно ту монету, какую он отправлял фокуснику на арену.
     - Спасибо,  - сказал Алеша.  - Я сохраню эту монетку на память  о
замечательном искусстве Германа Пинетти.
     Алеша был в  восторге,  а  Динь-Даг  при  его  этих  словах  даже
задрожал  от  горя  и  гнева.  Ведь  это  его,  Динь-Дага,  должен был
сохранить добрый и наивный Алеша.  Кроме того,  ведь монеты никуда  не
взлетали.  Просто  они  ловко  и незаметно для зрителей были опущены в
потайной карман фокусника,  а потом так же ловко и незаметно извлечены
оттуда.  В  воздухе  же  сверкал  световой  фонтан  из несуществующего
серебра.
     И Динь-Даг  никуда  не  взлетал.  Иначе он упал бы куда-нибудь на
ковер.  Он,  как и другие монетки,  только побывал в потайном  кармане
ловкого фокусника. Но как об этом рассказать зрителям?
     А удовольствие Динь-Даг все-таки имел - он посмотрел цирк,  народ
и чуточку представления.
     Помощница чародея   передала    Динь-Дага    какой-то    нарядной
зрительнице,  а  та  равнодушно  сунула  его  в  лакированную сумочку,
насквозь пропахшую духами.  Динь-Даг,  должно  быть,  устал  и  потому
преспокойно уснул на батистовом платочке.
     Проснулся он только в трамвае,  небрежно переброшенный с  мягкого
батистового   платочка   в   жесткую,   переполненную  деньгами  сумку
кондуктора.
     А Алеша  в это время уже сладко спал и в восхитительном сне видел
построенный им могучий межпланетный корабль.

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

     Жил в этом северном портовом городе доктор Степан  Ермолаевич.  В
городе  он  был  известен,  даже знаменит.  Стоило Степану Ермолаевичу
появиться на улице,  как его немножко старомодная касторовая шляпа уже
почти не опускалась на большую плешивую голову. Его все приветствовали
- дети,  пожилые люди и старики. Он раскланивался, держа шляпу в руке.
Старый доктор жил здесь много лет, и его в лицо знал весь город.
     Степан Ермолаевич был человеком строгим и в  то  же  время  очень
добрым и приветливым.  Как-то странно уживались в его душе жесткость и
нежность.  Он был главным хирургом больницы.  И работая с ним, молодые
врачи, сестры и сиделки-нянюшки знали и слезы и радости.
     Было уже  заполночь.  Степан  Ермолаевич  и  его  ближайший  друг
молодой  профессор  в  домашнем  кабинете  доктора  играли  в шахматы.
Выиграв друг у друга по одной партии,  противники уже  играли  третью,
решающую.   Они  вошли  в  азарт,  и  у  каждого  в  голове  строились
грандиозные планы.
     - Вот  сейчас-то  я  вам  устрою Сталинград!  - воскликнул Степан
Ермолаевич и  далеко  передвинул  свою  ладью.  Он  весело,  по-детски
улыбался.
     - А я вам шах объявляю,  коллега,  - ответил профессор и рванулся
буйногривым конем к докторскому королю.
     Степан Ермолаевич задумался,  и в  это  время  зазвонил  телефон.
Доктор знал: в такой поздний час могут звонить только из клиники. И он
не ошибся.  В больницу поступил в  тяжелом  состоянии  новый  больной.
Требуется срочная операция.
     - Присылайте машину,  - сказал Степан Ермолаевич в трубку.  - Как
нет машины? Ах, шофер заболел? Ну, ладно, приду пешком. Такси не надо,
наждешься вашего такси.
     Он положил трубку и встал.
     - Завтра доиграем.  Или,  может быть,  сейчас сдадитесь? - лукаво
спросил доктор.
     - Нет,  - не согласился профессор.  - Все  преимущества  на  моей
стороне.  Сталинград-то  вам,  коллега,  будет.  Значит,  оперировать?
Возьмите меня с собой ассистентом.
     - Куда  вы?  -  изумился  доктор.  - Пешком идти надо,  наш шофер
заболел.  Шоферы имеют право болеть,  а мы,  лекари,  болеть не  имеем
права.  Это уж совсем плохо, когда врач болеет. Парадокс! Ну пойдемте,
если хотите.  Только, может быть, надолго застрянем. Человек в тяжелом
состоянии! Человек!
     Они вышли на улицу,  притихшую  и  пустынную.  Степан  Ермолаевич
рассказывал  молодому  профессору,  как  он  в  давние времена работал
земским врачом и пешком исходил весь уезд.
     В городе   была   тишина,  и  два  друга  спокойно  шли  и  мирно
беседовали...
     Но вдруг...
     - Доктор, - радостно крикнул профессор, - трамвай идет!
     И в самом деле, их нагнал трамвай.
     - Вот это удача!  - восхитился Степан Ермолаевич,  в рассеянности
подавая кондуктору рубль. - Трамвай словно специально для нас подошел.
     Сонная кондукторша не обратила внимания на слова доктора и вместе
с билетами подала ему сдачу. Она ведь и не подозревала, куда торопятся
эти два человека.  Она была молодая,  здоровая и никогда не ходила  по
врачам.   Должно   быть,   потому   кондукторша  и  не  знала  Степана
Ермолаевича.
     А доктор  положил  билеты  и  сдачу  в  карман,  сел на лавочку и
продолжал рассказывать молодому профессору о своей врачебной  практике
в молодости. Он тоже, например, не знал, что в кармане его плаща сидит
Динь-Даг.
     Из обрывков  разговора  доктора и профессора Динь-Даг понял,  что
эти двое людей едут спасать человека.  "Значит,  и я  увижу,  как  они
будут делать операцию", - подумал Динь-Даг с восторгом.
     Но, конечно,  он ничего не увидел,  потому что остался в  кармане
плаща доктора, а плащ был отнесен гардеробщицей в раздевалку.
     Операция продолжалась так долго,  что Динь-Даг устал ждать. А ему
очень хотелось узнать,  сумеют ли врачи спасти жизнь человека, хотя он
не знал,  кто этот человек.  Может быть,  это был пожилой рабочий  или
служащий, может быть, старик или юноша, а может быть, совсем маленький
мальчик или девочка. Главное - был человек, и его нужно было спасти, а
потом вылечить. Это понял Динь-Даг из разговора доктора с профессором.
     Только через два часа доктор и профессор вышли  из  операционной.
Степан Ермолаевич смертельно устал, на его побледневшем лице выступили
мелкие капельки пота.
     - Вам плохо? - встревоженно спросил профессор.
     - Нет, ничего, - ответил доктор, надевая плащ. - Что-то сердце...
но  ничего,  ничего...  А  этому крановщику еще жить и жить.  Здоровый
организм - это важно!  Обратили внимание?  Он сам,  словно новый кран,
высокий, крепкий. Такой нелегко согнуть.
     "Операцию делали какому-то  рабочему,  крановщику",  -  догадался
Динь-Даг.
     Вскоре доктор и профессор  в  автомашине  ехали  домой.  Одна  из
сестер   хотела   проводить  доктора,  но  Степан  Ермолаевич  наотрез
отказался от ее услуг.
     - Вам  за  больными  нужно ухаживать,  а не за врачами,  - строго
сказал он и отправил сестру в больницу.
     Дом, где жил молодой профессор, находился на половине пути к дому
доктора Степана Ермолаевича.
     - Я довезу вас, - предложил профессор.
     - Нет,  нет, - запротестовал Степан Ермолаевич. - Уже поздно. Вам
завтра  нужно  рано в свою клинику.  Спасибо!  Я хорошо доеду один.  А
завтра вечерком заходите, доиграем партию.
     - Это  уже  будет  сегодня.  Сейчас  три часа ночи.  До свидания,
коллега!
     - Да,  это уже сегодня, - вспомнил Степан Ермолаевич. - Все равно
приходите! - и он помахал слабеющей рукой своему другу.
     У своего дома он вышел из машины,  и машина моменталыно умчалась.
А доктор так и остался стоять на тротуаре.  Он вдруг почувствовал, что
не  может  сделать  и  одного шага.  Казалось,  чьи-то холодные пальцы
вцепились в сердце.
     Доктор закрыл  глаза и покачнулся,  но устоял.  Он вынул платок и
осторожно вытер лоб.  И он не заметил,  как с платком из кармана вылез
Динь-Даг, упал на мостовую и откатился в сторону.
     Крошечными шагами,  не поднимая ног,  Степан  Ермолаевич  кое-как
дотащился до подъезда и присел на ступеньку. "Врач не может болеть", -
вспомнил он и снова закрыл глаза. Голова его вдруг наклонилась, словно
доктор  кому-то  поклонился,  а  тело  повело в сторону,  и он упал на
ступени, не издав ни звука.
     Накрапывал тихий   ночной   дождь.  На  мокрой  мостовой  валялся
одинокий Динь-Даг.  Уже уснул в своей квартире  молодой  профессор.  В
больнице, к радости дежурных, врача и нянюшек, пришел в сознание после
операции крановщик.  В квартире доктора застыли на доске в  прерванной
партии шахматные фигуры. Они так и не дождались своего хозяина.
     А жизнь на земле продолжалась.

ПРАЗДНИК

     Всю ночь до утра Динь-Даг пролежал  на  голой,  мокрой  от  дождя
мостовой.  Лежать было тоскливо и холодно. Было жалко старого доктора,
который ночью бросился спасать человека,  совсем не думая  о  себе,  и
умер от жестокого сердечного приступа.
     Редко-редко проходили по улице люди.  Но никто не видел Динь-Дага
и никому до него не было дела.
     Забыв о дожде,  медленно шли,  обнявшись,  юноша и девушка. Юноша
говорил о вечной любви, а девушка спрашивала, что такое вечная любовь,
и смеялась.  Юноша уговаривал свою подругу поехать с ним в  Сибирь  на
большое строительство,  где они будут работать и учиться, а девушка не
соглашалась.  Ей нравился родной город - здесь тоже можно  работать  и
учиться.
     Благодушно настроенному,  подвыпившему  старику  было  тесно   на
тротуаре. Он шел по мостовой и рассуждал сам с собой.
     - Ну вот,  выпил я,  значит,  на три рубля,  - бормотал старик  и
посмеивался.  - На три рубля! Да! А Сашка мой... это сын, значит, мой,
- объяснял кому-то старик,  - Сашка сто  раз  по  три  получает.  Это,
значит,   триста.  Арифметика!  Сашка  пришлет...  Да  Веруха,  дочка,
пришлет... да пенсия. Вот я и сыт, старый...
     Старик остановился.  Он увидел Динь-Дага.  Хотел нагнуться, потом
раздумал и засмеялся:
     - А на что ты мне,  пятиалтынный? Мелочь ты! Ничего я не куплю на
тебя. Не могу же я тащить тебя в милицию, как находку. Некогда мне...
     Старик перешагнул через Динь-Дага и пошел своей дорогой.
     А Динь-Даг обиделся. Он даже чуть позеленел от злости и с горечью
подумал: "Быть бы мне хоть рублем, тогда старик не перешагнул бы через
меня!"
     Мчалась на бешеной скорости машина, закрутила Динь-Дага колесом и
подбросила высоко вверх.  Динь-Даг больно ударился об асфальт, жалобно
звякнул и остался лежать.
     Вышла под утро близорукая дворничиха,  взмахнула метлой  и,  сама
того не заметив, загнала Динь-Дага на край мостовой.
     Давно Динь-Даг не чувствовал себя таким одиноким,  заброшенным  и
беспомощным.  А город уже проснулся.  Люди вышли на улицы и спешили по
своим  делам.  На  стройке  многоэтажного  дома  подъемный  кран   уже
разворачивал   свой   длинный  хобот.  Со  стороны  гавани  доносились
призывные гудки пароходов.
     Дождь кончился,   и   асфальт   мостовых  посверкивал  солнечными
блестками.
     Неизвестно, сколько  бы  времени  пролежал  Динь-Даг на мостовой,
если бы его не заметил и не подобрал  двенадцатилетний  школьник  Вася
Чижиков.
     Шел Вася по улице, а ходить он предпочитал больше не по тротуару,
а по мостовой и то не по прямой, а замысловатыми зигзагами. Торопиться
Васе было некуда.  Он шел и зевал по сторонам.  И вдруг видит: лежит и
сверкает дождевой капелькой монетка.
     Конечно, Вася поднял ее и принес домой.
     Когда пришел с работы отец, мальчик показал ему монету и сказал:
     - Папа, смотри, какой я счастливый!
     Отец пришел  с  товарищами по работе.  Он принес множество разных
свертков. Тут были колбаса, консервы, рыба, печенье, конфеты.
     - Счастливый,  - подтвердил отец.  - И мы счастливые. Скажи маме,
чтобы накрывала на стол. У нас сегодня праздник!
     - Какой? - полюбопытствовал сын.
     - Нашей бригаде присвоили звание бригады коммунистического труда!
Вот какой у нас праздник!
     Вася слышал о таких бригадах. Но он никогда не думал, что бригада
строителей, в которой работал папа, будет носить это высокое звание.
     Он был горд за своего отца и  его  товарищей.  Они  теперь  будут
работать  в бригаде коммунистического груда!  Вася хотел расспросить о
том,  как работают в  таких  бригадах.  Но  тут  он  увидел  на  столе
найденного Динь-Дата и спросил:
     - Пала, а при коммунизме денег не будет?
     - При  полном коммунизме денег не будет,  - сказал отец.  - Тогда
они будут ни к чему.
     Услыхав слова Васиного отца,  Динь-Даг страшно удивился. Не будет
денег, значит, не будет и его, Динь-Дага.
     Отец словно  почувствовал  это  удивление  Динь-Дага.  Он взял со
стола монетку и громко оказал:
     - Вас   тогда   не   будет.  Будете  вы  только  в  музеях  да  у
коллекционеров.
     Все сели  за праздничный стол.  Вася вместе со всеми пил чай,  ел
бутерброды и слушал разговор отца с  гостями  о  работе  бригады  и  о
будущей счастливой жизни, которая называется коммунизмом.

ПОДАРОК

     Стоял в  порту  большой  и красивый теплоход "Волга".  Работал на
этом теплоходе молодой штурман по имени Петр, по фамилии Ершов.
     В субботний  вечер Петр Ершов решил отдохнуть в городе.  Он очень
любил танцевать.  А так как морякам танцевать приходится не  часто,  а
"Волга"  через  два дня должна была выходить в море,  то Петр никак не
мог отказать себе в этом удовольствии.  В  кармане  у  Петра  уже  был
пригласительный билет.
     Надев плащ и шляпу,  он осмотрел себя в зеркало и  остался  собой
доволен.  С таким молодым штурманом,  будущим капитаном, любая девушка
согласится на тур вальса.
     Пошарив в карманах,  Петр вдруг обнаружил,  что у него нет мелких
денег. Он зашел в соседнюю каюту к товарищу.
     - Одолжи мне пятьдесят копеек, - попросил он.
     - Сумма солидная, - усмехнулся товарищ. - Вот на столе, возьми. А
куда это ты собрался?
     - На свидание.
     - И  на  пятьдесят копеек думаешь преподнести подарок девушке?  -
ехидничал товарищ, которому, конечно, тоже хотелось побывать в городе.
Но ему нужно было заступать на вахту.
     - Мне некогда с тобой болтать,  - серьезно сказал Петр Ершов. - Я
еду в интерклуб. Счастливо оставаться!
     - Желаю познакомиться с доброй феей! - крикнул вдогонку товарищ.
     Падая в  глубокий  карман  и сталкиваясь с другими монетами,  наш
знакомый Пятиалтынный вежливо им представился:
     - Динь-Даг!
     Сейчас, упав в карман плаща Петра Ершова,  Динь-Даг  почувствовал
прикосновение к себе какого-то листка плотной бумаги. Если бы Динь-Даг
был грамотным,  то он прочитал бы,  что написано  на  этом  листке.  А
написано там было вот что:

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ
                        Дорогой товарищ Ершов!
                 Клуб моряков приглашает Вас на вечер
                   встречи с иностранными моряками.
                      В программе вечера лекция,
                           концерт, танцы.
                          Начало в 19 часов.

     Впрочем, если бы Динь-Даг и был грамотным, то в темноте все равно
читать было невозможно.  Когда в веселом настроении Петр Ершов,  минуя
трап,  прыгнул с борта на причал,  Динь-Даг отрекомендовался и билету,
звонко назвав свое  имя.  Пригласительный  билет  чуть  слышно  что-то
прошелестел.  Однако  Динь-Даг  не  знал  бумажного языка и,  конечно,
ничего не понял.
     Пассажиров в  автобусе было мало,  и Петр сел на свободное место.
Но на следующей остановке пассажиров оказалось так много,  что автобус
моментально  заполнился.  К карману Петра плотно прижалась клеенчатая,
разбухшая от провизии сумка.  Монетам в кармане стало очень  тесно,  и
они перессорились. Каждой хотелось захватить удобное местечко.
     Динь-Даг отчаянно отбивался  от  наседавших  на  него  пятаков  и
двугривенных. Но тут он услышал голос Ершова:
     - Садитесь, гражданка, пожалуйста!
     Петр встал,  уступив  свое  место  женщине.  Вежливость  молодого
моряка устыдила Динь-Дага.  Он отодвинулся, тоже уступив место старшей
монете.
     - Спасибо! - сказала женщина Ершову.
     - Спасибо! - звякнула двугривенная монета Динь-Дагу.
     Ярко освещенный и украшенный флагами разных наций,  клуб  моряков
походил  на  сказочный  дворец.  В  клубе было шумно,  но вечер еще не
начинался.  Кроме русских,  здесь было много иностранцев  -  англичан,
немцев,  норвежцев, шведов, датчан. В ожидании Петр Ершов отправился в
буфет выпить бутылку лимонада.
     Едва он  успел  наполнить стакан шипучим напитком,  как к нему за
столик подсел пожилой иностранец.  Он что-то сказал Ершову, но тот, не
зная  никаких  языков,  кроме  русского,  ничего  не понял.  Тут Петру
пришлось пожалеть, что и в школе и в мореходном он всегда плохо учился
по английскому языку.
     На помощь пришла переводчица, миловидная девушка Лида.
     - Он  англичанин,  его  зовут  Питер Питт,  - сказала Лида.  - Он
спрашивает, плаваете ли вы и кем. Бывали ли вы в Англии?
     - Я  плаваю  штурманом  на теплоходе "Волга",  - смущенно ответил
Петр. - Зовут меня Петр Ершов. В Англии я не бывал.
     Лида перевела слава Петра. Англичанин заулыбался.
     - Вы, Петр, а он Питер, - Лида тоже улыбнулась. - Он говорит, что
рад познакомиться с тезкой. Он удивлен тем, что вы такой молодой и уже
штурман.
     С помощью  переводчицы  Петр  Ершов  и  Питер  Питт  еще  немного
поговорили, а тут послышался звонок, приглашающий в зал.
     Англичанин вытащил из галстука булавку и протянул Петру.
     - Питер Питт дарит вам эту булавку на память,  - пояснила Лида. -
Он  тоже  просит  что-нибудь  подарить  ему на память и на дружбу.  Он
коллекционер и просит, если можно, подарить ему русскую монету.
     Ершов запустил руку в карман и вытащил Динь-Дага.
     - Тэнк ю! - сказал Питт и подал Петру руку.
     Эти слова Петр знал. Они означали "благодарю вас!"
     Англичанин долго  рассматривал  монету  и   довольный   улыбался.
Конечно,  он  видел  такие  монеты,  но  это  был сувенир,  подарок от
русского моряка.
     Питер Питт   плавал   матросом   на  пароходе  "Елизабет".  После
концерта,  когда Петр Ершов  со  своей  новой  знакомой,  переводчицей
Ладой,  кружился  в  плавном вальсе,  Питер Питт нес в своем маленьком
бумажнике Динь-Дага, как драгоценность, на свое судно.

В ЧУЖОЙ СТРАНЕ

     Пароход "Елизабет",  на котором  служил  Питер  Питт,  нагрузился
лесом и вышел в море. Пароход шел в английский порт Ливерпуль.
     В первые дни плавания на море было тихо.  В свободное время Питер
иногда  вытаскивал из бумажника Динь-Дага,  любовно рассматривал его и
рассказывал товарищам о своем знакомстве с русским  моряком.  Все  его
товарищи  знали  об  увлечении  Питера коллекционированием монет.  Они
посмеивались над Питером и говорили,  что предпочитают иметь  побольше
шиллингов,  то  есть английских денег,  на которые дома можно купить и
новый костюм и шляпу,  съесть в ресторане большой  бифштекс  и  выпить
вина и пива.
     Но шиллингов у моряков было мало.  Зато почти у всех были большие
семьи, и эти семьи нужно было кормить. У Питера тоже была семья - жена
и трое детей,  - и денег,  которые он получал,  едва-едва  хватало  на
пропитание.
     Пароход спокойно шел по морю.  И  когда  Питер  Питт  вынимал  из
своего  бумажника подарок Петра Ершова,  Динь-Даг снова вспоминал свою
песенку и торжествующе напевал ее:
                     Я путешественник великий...
     А ведь и правда,  теперь Динь-Даг как  будто  бы  стал  настоящим
путешественником.  До сих пор он только путешествовал в одном городе -
в карманах пешеходов,  в трамваях и иногда в автомашинах.  А сейчас он
плыл на большом пароходе по необъятному морю.
     Но вот с северо-запада  подул  ветер.  И  с  каждым  часом  ветер
усиливался, а вскоре перешел в яростный шторм.
     Надо сказать,  что "Елизабет" была старым пароходом,  уже  многие
десятки лет послужившим своим хозяевам. Судно было не в силах бороться
против свирепого шторма. Сколько ни сопротивлялась команда, "Елизабет"
потеряла управление, и ее понесло на песчаные отмели.
     Радист непрерывно подавал сигналы о бедствии  -  известные  всему
миру буквы СОС - "Спасите наши души".
     Отстоять пароход не было никакой надежды,  и  моряки  уже  надели
спасательные пояса. Все с ужасом ожидали страшного конца.
     Пароход налетел на отмель с такой силой,  что Питер не  удержался
на ногах.  Но ему удалось ухватиться за трос, и потому огромная волна,
сразу же набросившаяся на пароход, не смыла его с палубы.
     Машины уже совсем не работали.  И волны одна за другой все больше
набивали пароход на мель.
     Между тем,  приняв  сигналы  с "Елизабет",  на помощь уже спешило
другое судно.  Это был  советский  теплоход  "Волга",  тот  самый,  на
котором  работал  новый  знакомый  Питера  Питта  штурман  Петр Ершов.
"Волга"  вышла  из  порта  несколькими  часами   позднее   "Елизабет",
направлялась в Англию и двигалась тем же курсом.
     Стащить, или,  как говорят моряки, снять с мели большой пароход -
дело очень трудное.  Но особенно это трудно, когда свирепствует шторм,
кругом - ночная темнота,  а  коварная  отмель  прячется  под  ревущими
волнами.  Подойдешь слишком близко - и сам будешь терпеть бедствие.  А
"Елизабет" врезалась в отмель очень сильно,  да еще вдобавок  получила
пробоину в корпусе.
     С рассветом было решено переправить английских  моряков  на  борт
"Волги".  К тому времени шторм немного утихомирился.  Спустили шлюпки,
и, рискуя жизнью, советские моряки перевезли англичан на свой теплоход
     Так произошла  вторая  встреча  штурмана  Петра  Ершова и матроса
Питера Питта.
     Во время  шторма  и аварии Динь-Даг преспокойно лежал в бумажнике
Питера.  Он,  конечно,  даже не предполагал,  какая  опасность  грозит
команде, в том числе Питеру, а значит, и ему, Динь-Дагу
     Советский штурман и английский матрос долго и дружески жали  друг
другу руки.  Все-таки встреча была необычайной и неожиданной - в море,
в штормовую погоду, на палубе советского теплохода. А ведь с их первой
встречи в светлом и уютном интерклубе прошло всего несколько дней.
     Питер вспомнил о подарке штурмана и достал Динь-Дага.  И еще  раз
крепко, с благодарностью пожал руку Ершова.
     Он повторил слова, сказанные при первой встрече:
     - Вы  такой молодой и уже штурман,  а я плаваю двадцать лет и все
матросом.  Я тоже мечтал быть штурманом,  капитаном.  -  И  с  горечью
добавил:  - А теперь я, пожалуй, потерял и работу матроса... - Когда я
наймусь на другой пароход, этого никто не знает...
     "Волга" прибыла в английский порт Ливерпуль,  и английские моряки
покинули теплоход.  Петр Ершов и Питер Питт  дружески  распрощались  и
пожелали друг другу счастья в жизни.
     Вскоре, закончив разгрузку и погрузку, "Волга" ушла из Ливерпуля,
а  Питер Питт все эти дни слонялся в порту и искал работу.  Но матросы
нигде не требовались.
     И хотя  советский  штурман  искренне пожелал Питеру счастья,  оно
упорно не хотело улыбаться матросу.
     Заработанных в  последнем  рейсе  денег хватило на очень короткое
время.  А дети хотели есть ежедневно. Кроме того, им нужны были одежда
и обувь.
     Мрачный возвращался Питер после тщетных поисков в свою каморку. И
одно  утешение  находил  он  дома - в своей коллекции монет.  Вместе с
шестилетним сынишкой Джонни  он  перебирал  и  раскладывал  монеты  по
коробочкам.  Коллекция  была  небольшая,  но и для отца и для сына она
являлась драгоценностью.
     Маленький Джонни смотрел на монеты,  как на чудесные игрушки, тем
более,  что у Джонни настоящие игрушек почти не было. Питеру же каждая
монета напоминала о каких-то определенных днях его жизни,  о странах и
городах, где он эти монеты приобретал.
     Но с  каждым  днем  семье  Питтов  жить становилось все труднее и
труднее. И наконец наступило утро, когда в доме не оказалось ни пенса.
Не на что было купить хлеба,  не говоря уже о мясе,  зелени, сахаре. А
еще нужно было уплатить за жилище.
     - Если  бы  у  нас было что-нибудь продать,  - со вздохом сказала
жена Питеру. - В доме нет ни одной лишней вещички.
     И все-таки  в  тот  день  она продала свое единственное приличное
платье.  Продала дешево,  потому что таких платьев,  да еще совершенно
новых, было много в магазинах. И денег от продажи платья хватило всего
на два дня.
     Эти два  дня  Питер  Питт  мучительно  раздумывал.  И он решился.
Потихоньку от сына он сложил в карманы коробочки с монетами.  Сложил и
пошел  в  магазин "Филателия и нумизматика".  Иного выхода у Питера не
было.  Не мог  же  он  продать  свои  последние,  к  тому  же  изрядно
поношенные ботинки.  Как ни жалко,  как ни больно было расставаться со
своей коллекцией,  но все-таки без нее жить было  можно.  Может  быть,
надеялся Питт, он снова поступит на пароход и в разных странам соберет
новую коллекцию.
     Немного заплатили  Питеру за его маленькую коллекцию,  но и этому
безработный матрос был рад.  Ведь каждому хорошему человеку его семья,
его дети дороже всего на свете.
     Несколько монет Питер хотел оставить.  Они были для него особенно
дороги  памятью  о славных встречах со славными людьми.  Но он высыпал
все монеты на прилавок  и  спохватился  лишь  тогда,  когда  коллекцию
полностью  увидел  хозяин  магазина.  Хозяин сразу же отказался кутить
коллекцию без отобранных позднее Питером монет. И Питер махнул рукой.
     Динь-Даг остался   в   магазине,  и  больше  ничего  не  знал  об
английском моряке, который сразу же ушел домой. Потому о судьбе Питера
Питта больше ничего не знаем и мы.

В ЦАРСТВЕ МОНЕТ

     Вы, конечно,    знаете,    что    нумизматами   называют   людей,
коллекционирующих монеты.  Вот таким страстным нумизматом  был  житель
Ливерпуля  доктор  Джордж  Ван-Уик.  Монеты  он  начал собирать еще со
студенческой скамьи.  Когда-то в молодости  Ван-Уик  служил  врачом  в
колониальных войсках. Он побывал во всех частях света и тогда составил
основу  своей  огромной  коллекции.  Позднее,  уже  постоянно  живя  в
Ливерпуле,  Ван-Уик продолжал пополнять свое сокровище. Может быть, он
хвастался, когда говорил, что его коллекция - одна из самых крупнейших
в мире.
     Надо сказать,  хотите вы верить доктору Ван-Уику или  не  хотите,
коллекция у него была прекрасная,  богатейшая и разнообразная. Это мог
бы подтвердить даже человек, который в нумизматике ничего не понимает.
Нужно было только коллекцию Ван-Уика увидеть.
     Вечером в тот день,  когда Питер Питт побывал в магазине, туда же
пожаловал  доктор Ван-Уик.  Он осмотрел все,  что ему предложил хозяин
магазина,  поморщился, недовольный малым выбором, и купил три монетки.
Но    вдруг    его    взор    задержался   на   Динь-Даге.   Советские
пятнадцатикопеечные  монеты  у  доктора,   конечно,   были.   Ван-Уика
заинтересовал год чеканки монеты.  Пятиалтынного выпуска такого года у
доктора не было. И он приобрел Динь-Дага для своей коллекции.
     Удивлению и  восхищению  Динь-Дага  не  было предела.  Он попал в
настоящее монетное царство.
     На другой день доктор Ван-Уик решил провести новую пересортировку
монет.  Кстати,  этим  доктор  занимался  часто  -  любил   перебирать
коллекцию, любоваться монетами, их формой, рисунком, буквами, гербами,
значками, иероглифами.
     Подобно Динь-Дагу  каждая  монета имела свою собственную историю.
Кроме того,  каждая монета могла рассказать кое-что об истории страны,
где она была выпущена.  Значит,  монета могла рассказать и о географии
своей страны,  о том,  где эта страна находится, какие там живут люди,
на  каком  языке они разговаривают и чем занимаются.  Так,  по крайней
мере,  говорил доктор Ван-Уик своей маленькой внучке Дэзи,  когда  она
спрашивала деда, для чего ему нужно так много денежек.
     При пересмотре  доктором  лишь  небольшой  части   коллекции   на
огромном  столе расположились многочисленные кучки самых разнообразных
монет.  Были они в большинстве круглые,  как Динь-Даг.  Были большие и
такие тяжелые,  что ими впору забивать гвозди. А некоторые по величине
могли сравниться с ноготком на мизинце маленькой внучки доктора.  Были
тут монеты и золотые,  и серебряные, медные и бронзовые, мельхиоровые,
никелевые,  алюминиевые.  Кроме круглых,  были монеты овальные, словно
яички, квадратные, как кафельные плиточки, с зубчиками и без зубчиков,
с отверстиями и с причудливыми вырезами на краях.
     Некоторые монеты  прожили на свете уже по тысяче и больше лет,  а
некоторые родились, были отчеканены в прошлом году. На столе у доктора
расположились  английские  шиллинги и пенсы,  русские рубли и копейки,
французские франки и  сантимы,  американские  и  канадские  доллары  и
центы,  чешские,  шведские,  норвежские,  датские  кроны,  немецкие  и
финские марки,  голландские гульдены,  японские иены, болгарские левы,
румынские   леи,   греческие  драхмы,  итальянские  и  турецкие  лиры,
югославские динары.  Словом,  каких только монет  не  было  у  доктора
Ван-Уика  и  какие только названия они не носили!  Здесь,  в небольшом
кабинете доктора, умещался весь мир.
     С несколькими иностранными монетами Динь-Даг успел познакомиться,
поболтать с ними и послушать занятных  историй.  Все  монеты  были  из
разных стран, но отлично понимали друг друга, потому что разговаривали
между собой на общем для них языке - на языке металла.
     Чеканно-властным голосом  высокомерно  разговаривал  американский
Доллар.  Он был золотой и на другие монеты посматривал  с  презрением.
Истории  и  всевозможные  случаи  его  жизни  лишь удивляли Динь-Дага.
Например,  несколько раз Долларом расплачивались за убийства людей,  и
он этим очень гордился.  Один из случаев был такой.  В какой-то газете
напечатали статью  о  мошеннических  делах  одного  крупного  банкира.
Банкир нанял бандитов,  и эти бандиты убили редактора газеты.  Доллар,
находящийся сейчас в коллекции  доктора  Ван-Уика,  вместе  с  другими
долларами был уплачен убийцам.
     Теперь Доллар так и говорил: "Я дороже жизни человека!"
     Однажды Доллар   участвовал   в   выкупе  похищенной  гангстерами
маленькой девочки.  Отец девочки уплатил похитителям большую сумму,  и
только тогда они вернули малютку родителям.
     Динь-Даг ужаснулся: как это можно воровать детей?!
     - У   нас,   за  океаном,  всякие  подлости  возможны,  -  сказал
американский Цент - маленькая монетка достоинством в  сто  раз  меньше
доллара.
     При этих  словах  своего  соотечественника  Доллар  разъярился  и
заорал:
     - Молчать,  козявка!  Как ты смеешь,  нищенка,  так  говорить  об
Америке - стране доллара?!
     - А кто такие гангстеры? - опросила шведская Крона.
     - Когда ко мне обращаются,  - опять заорал Доллар, - то добавляют
слова "мистер Доллар"!
     - Гангстер  -  это  бандит,  грабитель,  - объяснил Цент.  - Их в
Америке множество...
     И снова   Доллар  вскипел.  Его  поддержали  английский  Шиллинг,
французский Франк и даже шведская Крона,  которую  так  грубо  оборвал
Доллар.
     Монеты перессорились не  на  шутку.  Но  старый  нумизмат  доктор
Ван-Уик свои занятия с монетами называл работой. К вечеру он и в самом
деле утомился.  Он собрал  все  монеты  в  особые  ящички  с  длинными
печатными поименованиями и задвинул ящички в настенные полки-ниши.  На
этом и закончилась ссора между монетами, вероятно, до следующего дня.
     А доктор  поужинал  и  лег отдохнуть,  чтобы еще позднее заняться
письмами.  Он имел обширную  переписку  с  нумизматами  многих  других
городов и стран.
     На другой день Ван-Уик с утра снова занялся коллекцией. Теперь на
склоне лет вся его жизнь была отдана монетам.
     Наверное, монеты продолжали ссору,  но свидетелем и участником ее
Динь-Дагу  быть  уже  не пришлось.  Доктор с утра поместил Динь-Дага в
ящик  с  надписью  "Советская  Россия".   И,   видимо,   очень   долго
Пятиалтынному пришлось бы лежать в этом ящике, если бы...
     ...Если бы коллекцией доктора Ван-Уика  интересовался  только  ее
владелец да другие честные коллекционеры. Но, оказывается, с некоторых
пор богатой и редкой коллекцией доктора заинтересовались люди, которые
никогда ничего не коллекционировали и не собирались коллекционировать.
     Казалось бы,  какое невинное,  а для некоторых просто пустяковое,
не  заслуживающее  внимания  занятие  -  собирание  старых  монет  или
почтовых марок.  Занятие для детей. Но те люди, ничего не понимающие в
нумизматике,  понимали другое:  коллекция доктора Ван-Уика,  в которой
было  немало  редчайших  монет,  стоила  огромных  денег.   Некоторыми
монетами  во время их выпуска,  может быть,  платили за кусок мяса или
пачку табаку,  за соломенную  шляпу  или  за  сандалии  на  деревянной
подошве.  А  теперь  они  оценивались знатоками в десятки тысяч фунтов
стерлингов.
     И вот  в  то  время,  когда страстный коллекционер доктор Ван-Уик
мирно  занимался  своим  любимым  делом   -   перебирал,   сортировал,
раскладывал  по  ящичкам  монеты,  около  дома,  где  он жил,  бродили
подозрительные типы,  впрочем,  весьма прилично одетые.  Они бродили и
строили план ограбления докторской квартиры.
     Грабители уже знали,  что  доктор  живет  во  втором  этаже,  они
определили окна кабинета, где хранилась драгоценная коллекция. Они уже
имели сговор с полисменом,  который в намеченную для  ограбления  ночь
должен проходить по этой улице.
     Ночью, когда было уже совсем темно и улица опустела,  на  третьем
этаже  отворилось  окно.  Это  окно было как раз над окном докторского
кабинета.  С третьего этажа тонкой коварной змеей  опустился  стальной
трос.  Через  минуту  по  тросу  на  карниз  второго этажа соскользнул
человек с кожаным мешком,  фонариком и пистолетом.  На открывание окна
опытному взломщику не потребовалось много времени.
     Спустя еще некоторое время мешок,  наполненный самыми  различными
монетами, был поднят тем же тросом на третий этаж.
     Аккуратно закрыв докторское окно, тем же путем вернулся на третий
этаж и грабитель.
     В кожаный мешок  средних  размеров  грабитель,  конечно,  не  мог
уместить  всю коллекцию доктора Ван-Уика.  Но дело в том,  что он имел
список стран, монеты которых требовалось захватить.
     Требовалось? Кем требовалось? - спросите вы.
     У грабителей был сговор не  только  с  полисменом,  не  только  с
жильцом   третьего  этажа,  которых  они  подкупили.  Грабители  давно
договорились об ограблении Ван-Уика с крупным перекупщиком-мошенником,
который  наживался  на  продаже  краденых  драгоценностей и уникальных
вещей.
     Доктор Ван-Уик  проснулся  и  обнаружил  ограбление только утром.
Представьте, какой был для него удар! Но оставим доктора, все равно мы
ему ничем не поможем.
     А наш Динь-Даг,  хотя и не был уникальной монетой,  тоже попал  в
кожаный мешок.  В ту же ночь мешок был увезен в автомашине на вокзал и
в ту же ночь поездом был переправлен в другой город.
     Перекупщик поссорился с грабителями.  Он заявил,  что украдены не
самые ценные монеты из коллекции Ван-Уика.  Может быть,  он  обманывал
грабителей, а может быть, пересортировкой монет доктор перепутал планы
преступников.  Так или иначе,  но перекупщик отказался по крайней мере
от четверти содержимого мешка. И в эту четверть попал Динь-Даг.
     - Ну зачем мне эта монета, когда она выпущена всего несколько лет
назад? - кричал перекупщик. - Вы мне дайте прошлые века!
     - Плати,  как договаривались!  - требовали грабители  и  угрожали
перекупщику расправой.
     Наконец мошенники договорились. Динь-Даг остался у грабителей.

МАЛЕНЬКИЙ СПАСИТЕЛЬ

     Получив плату за ограбление доктора Ван-Уика,  преступники прямым
путем  отправились  в  самый  роскошный  ресторан и отпраздновали свою
удачу в гнусном деле.  Потом  они  стали  думать,  что  им  сделать  с
монетами, которые не взял перекупщик.
     - Я сыт и пьян,  - сказал один  из  преступников.  -  Теперь  мне
хочется чем-нибудь позабавиться.
     - Я придумал, - сказал другой. - Пойдемте к церкви и раздадим эти
дурацкие иностранные деньги церковным нищим.
     Предложение понравилось,  и все трое в веселом настроении пошли к
ближайшей   церкви.   Там  они  начали  щедро  одаривать  бесчисленных
стариков,  старух и калек медными и мельхиоровыми монетами, на которые
в этом городе ничего нельзя было купить.
     Но тут из церкви вышел какой-то щегольски одетый  джентльмен.  Из
любопытства он остановился и наблюдал, как нищие осаждают трех молодых
людей.
     - Что   тут   творится?  -  спросил  он  подслеповатого  старика,
полуживым вылезшего из толпы нищих.
     - Какие-то  богачи  деньги раздают,  - прошамкал старик и показал
несколько монет, среди которых был и Динь-Даг.
     Джентльмен взял монеты и рассмеялся:
     - Дурак, не видишь разве - это же не английские деньги.
     Он положил  монеты  в  карман и стал пробираться в толпу.  За ним
увязался плачущий старик.
     - Что  здесь творится?  - притворно-грозно спросил джентльмен.  -
Кто позволил вал! обманывать бедных людей?!
     Конечно, он  и  не думал заступаться за нищих.  Просто ему нечего
было делать,  и он сам искал развлечений.  Но трех  пьяных  молодчиков
сразу же как ветром сдуло.
     - Дурни,  - сказал джентльмен. - Вам же подают деньги, на которые
ничего купить нельзя.
     - Фальшивые!  Фальшивые  деньги!  -  истошно  закричала  какая-то
старуха и бросила деньги на дорогу.  Другие тоже стали бросать деньги.
Но некоторые,  не поверив джентльмену,  торопливо  прятали  монеты  по
карманам.
     Джентльмен подобрал несколько монет и пошел от церкви.
     - Это  не  фальшивые  деньги,  -  со  смехом оказал он изумленным
нищим. - Они иностранные, не английские.
     Джентльмену было  скучно,  и  он побрел на набережную посмотреть,
как мальчишки ловят рыбу. Любимым его развлечением было бросать в воду
монетки и смотреть,  как за ними ныряют ребята.  Кстати, у него сейчас
были монеты,  ему совершенно не нужные.  А мальчишки все  равно  будут
нырять.
     Этого джентльмена-бездельника все портовые ребята уже знали.  При
его  появлении  некоторые  из  них быстро разделись.  Несмотря на свой
ребячий возраст, это были отличные ныряльщики и пловцы.
     - Сэр,  -  крикнул мальчишка постарше.  - Я готов.  Бросайте!  За
шиллинг могу подальше!
     "Слишком жирно",   -  усмехнулся  джентльмен  и  швырнул  крупную
серебряную монету, происхождение которой он и сам не знал.
     Мальчик моментально  бросился  в  воду,  но монета была заброшена
далеко, и поймать ее ныряльщику не удалось.
     Тогда джентльмен бросил поближе мелкую английскую монету. Второму
ныряльщику повезло. Он вынырнул, держа монету в зубах.
     Наступила очередь  и  Динь-Дага.  Никогда  еще  за всю свою жизнь
Динь-Даг не купался в реке.  Когда он очутился в воде, то почувствовал
приятную   прохладу.  Он  не  думал,  что  тонет,  и  вообще  не  имел
представления о том,  какие бывают при этом неприятности. Быстро падал
бедный Динь-Даг в глубину.  Хорошо,  что его все-таки успел подхватить
маленький ныряльщик Роб.
     Пока Роб не вылез на берег, он, конечно, не знал, с какой монетой
имеет дело.  И велико было его удивление,  и разочарование,  когда он,
дрожащий и бледный от холода, увидел на монете незнакомые буквы.
     - Вы  меня  обманули!   -   возмущенно   крикнул   он   уходящему
посмеивающемуся джентльмену.
     Но тот даже не оглянулся.
     Рассерженный и  обиженный  до  слез  маленький Роб хотел было уже
швырнуть Динь-Дага обратно в реку,  но одумался и  стал  рассматривать
незнакомую монету. На одной стороне стояла цифра "15", а на другой Роб
увидел серп и молот и над ними маленькую звездочку.  Постойте,  где он
видел такие же серп,  молот и звездочку?  Роб стал напрягать память и,
наконец,  вспомнил.  Он видел все это на красном флаге у  парохода,  а
пароход этот, как ему объяснили докеры, был русским.
     - Эге, - сказал Роб, - ведь секунда, другая, и ты, милая монетка,
навсегда бы осталась на дне.
     При этих словах Роба Динь-Даг ужаснулся.  Так вот какая  страшная
судьба его ожидала! Всю жизнь лежать на илистом противном дне реки! И,
конечно,  его,  такого маленького,  никто и никогда бы там  не  нашел,
никто бы его не спас.  И Динь-Даг проникся величайшей благодарностью к
своему маленькому спасителю.
     Все мальчики, товарищи Роба, уже разбежались кто куда.
     - Что же я буду с тобой делать? - спросил Роб у Динь-Дага.
     - Храни меня у себя,  мой добрый спаситель, - прошептал Динь-Даг.
Но Роб не понял его просьбы.
     Робу очень хотелось есть,  а после купания захотелось еще больше.
"А что,  - подумал Роб,  - если найти  в  порту  какой-нибудь  русский
пароход  и  отдать  команде  эту  монету?  Может  быть,  за  нее дадут
чего-нибудь поесть". И Роб отправился на причалы.
     Среди многих  других  судов  он  в  самом деле разыскал пароход с
красным флагом,  стоящий под погрузкой. Мальчик смело подошел к борту,
вынул из кармана Динь-Дага и показал его матросу с повязкой на рукаве.
     Матрос сошел на причал и взял Динь-Дага.  Он повертел его в руках
и спросил по-русски:
     - Где ты взял?
     Но Роб  не  понял  вопроса  и  пальцем показал на свои рот.  Зато
матрос его понял:  мальчишка хочет есть.  Он  вернул  Динь-Дага  Робу,
жестом предложил ему подождать на причале и сказал:
     - Пятнадцать копеек оставь себе на память, а по-питаться - сейчас
что-нибудь придумаем.
     Матрос ушел, вскоре вернулся и поманил Роба на пароход. Он провел
мальчика  к  камбузу - пароходной кухне.  Там повар подал Робу большую
миску с мясом и картошкой и два куска хлеба.
     - Садись  вот  тут,  -  сказал  повар  и показал на скамеечку.  -
Перекуси!
     Роб с удовольствием ел мясо.  Он не стеснялся,  ведь не бесплатно
же.  Он заплатит этим хорошим  людям.  Только  одна  мысль  беспокоила
наивного мальчика - хватит ли одной монеты за такой вкусный и обильный
завтрак.
     Опустошив миску,  Роб передал ее повару, поблагодарил по-своему и
снова вытащил Динь-Дага. Матрос рассмеялся и сказал повару:
     - Это он хочет заплатить за харч. Чудак! Только интересно, где он
ее откопал? - И добавил, обращаясь к Робу: - Сохрани ее на память.
     Роб еще  раз поблагодарил советских моряков и,  когда проходил по
палубе к трапу, незаметно опустил монету матросу в карман.

СНОВА НА РОДИНЕ

     Хотя дальнейшая жизнь  Динь-Дага  в  кармане  простой  матросской
куртки проходила скучновато, все же он чувствовал себя прекрасно. Ведь
могло быть значительно хуже, если бы его не спас этот славный и смелый
мальчишка Роб. Не очень-то приятно веки вечные лежать всеми забытым на
грязном дне огромной и глубокой реки.
     Нет, наш Динь-Даг был просто счастливцем.  Пароход, на который он
попал,  через день вышел в море и направился  в  тот  советский  порт,
откуда   Динь-Дага   увез   англичанин  Питер  Питт.  Ура!  Наш  герой
возвращался на Родину.
     Матрос обнаружил  Динь-Дага  не  сразу.  Пароход  был уже в море.
Матрос решил закурить и запустил руку в карман за спичками.  Но спичек
не оказалось, а пальцы нащупали монету. Матрос догадался и усмехнулся:
чудной парнишка приходил к ним на пароход.
     - Ты,  брат пятиалтынный, путешественник, - сказал матрос и отнес
Динь-Дага в каюту.
     Динь-Даг оказался  на  небольшой  полочке по соседству со стопкой
книг.  Слова матроса совсем развеселили его, и на радостях он вспомнил
и запел свою любимую песенку:
                     Я путешественник великий,
                     Все это знают хорошо...
     Теперь-то он сможет многое рассказать о своих приключениях, если,
конечно, ему поверят.
     Жизнь на пароходе была просто чудесной.  Главное то, что Динь-Даг
теперь  лежал  не в кармане,  не в сумке или кошельке,  а на полочке и
видел все, что происходило вокруг. В каюте было чисто, светло, тепло и
сухо.   Рядом   с   умными,  серьезными,  солидными  книгами  солиднее
чувствовал себя и Динь-Даг.
     Хозяева каюты,  а их было двое - оба матросы, часто брали книги и
по ним учились.  Они хотели стать штурманами и потом  капитанами.  Оба
они  были молоды и в разговорах любили помечтать.  Иногда они включали
радио и слушали музыку.  И Динь-Даг тоже слушал. И лучшей жизни нечего
было желать.
     Но перед приходом в порт Динь-Даг все-таки заскучал. Он вспомнил,
что  по существу уже длительное время бездельничал,  то есть совсем не
помогал людям.  Его утешала лишь мысль о  том,  что  в  порту  матросы
возьмут  его  на  берег  и  отдадут в магазин или заплатят за проезд в
трамвае или в автобусе.  Тогда он снова будет  встречаться  со  своими
собратьями и трудиться и отдыхать в знакомом коллективе.
     Перед приходом в порт на пароходе началась  обычная  приборка.  И
тогда один из матросов взял Динь-Дага и положил в карман костюма.
     Как Динь-Даг и ожидал,  скоро он оказался в сумке  у  трамвайного
кондуктора и потом пошел гулять по людским рукам.
     И долго  еще  путешествовал  счастливый  Динь-Даг,  встречаясь  с
другими  монетами,  рассказывая  о своих необыкновенных приключениях и
всюду напевая свою песенку.  Опытный,  он теперь хорошо отдыхал и  еще
лучше,  усерднее  трудился  - помогал людям покупать продукты,  книги,
газеты, разъезжать в трамваях и автобусах.
     С месяц  путешествовал Динь-Даг,  а может быть,  и больше.  Ведь,
путешествуя,  он не вел счет дням и на календарь не смотрел. Иногда он
спал  и днем,  иногда спал подряд по нескольку дней,  когда о нем люди
забывали.  А бывало и так,  что ночью Динь-Даг переходил из кармана  в
карман и тогда ему приходилось бодрствовать.
     После теплого,  солнечного  лета  наступила  хотя  и   не   очень
холодная,  но прохладная, не очень дождливая, но пасмурная осень. Была
она в этом году богатая и принесла людям множество овощей  и  фруктов,
ягод  и  грибов.  Груды  яблок,  груш,  персиков,  винограда заполняли
прилавки на базаре, в магазинах, в ларьках.
     А потом пришла зима с обильными снегами и крепкими морозцами. Все
побелело от снега - поля и городские улицы,  крыши домов и деревья.  А
на реках,  речках,  озерах и прудах появился лед,  прозрачный,  словно
леденцовый. Но вскоре и лед покрылся снегом и побелел.
     Приближался Новый год. Праздника ожидали все люди. Но, конечно, с
особенным нетерпением ожидали его ребята. Да это и понятно. Ведь Новый
год - это елка, утренники, карнавалы, праздничные подарки.
     Наш Динь-Даг все продолжал путешествовать, позвякивать и напевать
свою веселую песенку.
     И вот  однажды,  как  раз  в   канун   Нового   года,   произошла
необычайная,  неожиданная  и  очень счастливая встреча.  Старинный наш
знакомый Виталька Голубков,  тот самый мальчик,  который дал Динь-Дагу
имя,  отправился  с  матерью в магазины.  Они обошли много магазинов и
накупили для праздника много  всяких  продуктов:  мяса,  масла,  сыра,
яблок, конфет, какао.
     Мать и сын уже собирались идти домой.  Но вдруг Виталька в  одном
из  магазинов  увидел  на  витрине  совершенно необыкновенные конфеты.
Назывались  они  "Зоологическая",  а  на  их  обертках   разноцветными
красками были нарисованы всевозможные звери. Тут были и львы, и тигры,
и медведи,  и лисицы,  и зайцы, и белки. Тут были и орлы, и страусы, и
павлины, и попугаи, и ласточки, и колибри.
     Нет, от таких конфет отказаться было совершенно невозможно. Лучше
было не покушать других конфет. В этом мама с Виталькой согласилась. И
она дала сыну рублевую бумажку.
     - Иди заплати, - сказала мать.
     Виталька с важным видом подошел к кассе, подал деньги и попросил:
     - Тетенька, мне нужно конфет со зверями...
     Кассирша подумала,  покрутила рукоятку и выдала  Витальке  чек  и
сдачу - три монеты.
     Мальчик посмотрел на чек и на  монеты.  Он  хотел  показать,  что
проверяет чек и сдачу.
     И вдруг он увидел...  Он даже  вскрикнул  от  удивления.  На  его
ладони  лежала пятнадцатикопеечная монета с зарубиной.  Забыв обо всем
на свете, Виталька бросился к матери и закричал:
     - Мама! Мама! Смотри, мне отдали Динь-Дага!
     Мать ничего не поняла. А Виталька радостно повторял:
     - Динь-Даг! Мой Динь-Даг!
     Подробно Виталька все объяснил  матери  уже  на  улице.  Но  она,
оказывается,  ничего не помнила:  ни высотного дома,  который когда-то
построил Виталька,  ни того,  как Каштан этот  дом  разрушил.  Она  не
помнила, как у папы нашелся пятиалтынный, который сам назвал свое имя:
Динь-Даг.
     - Все это, конечно, могло быть, - сказала мама. - Но монета может
быть и совсем не та,  которую ты зажал в тиски и хотел выпилить из нее
звезду.
     Но Виталька  знал,  он  был  уверен,  что  к  нему  вернулся  его
Пятиалтынный,  имя  которому Динь-Даг.  Мальчик подбросил монету.  Она
упала на асфальт и звякнула:  "Динь",  высоко подпрыгнула и прозвучала
глухо: "Даг".
     - Вот видишь,-торжествовал Виталька. - Он опять сказал: Динь-Даг.
     Всю дорогу Виталька любовался Динь-Дагом. Он был так рад встрече,
что забыл о конфетах со зверями и о том,  что завтра будет Новый  год.
Он даже перестал волноваться, принесет ли ему Дед Мороз елку.
     А елка,  оказывается,  его уже ожидала  дома.  Она  была  нарядно
разукрашена   игрушками  и  флажками  и  вся  светилась  разноцветными
электрическими  лампочками,  малюсенькими,   величиной   меньше   даже
грецкого ореха.
     - А у нас Дед Мороз был,  - похвасталась сестренка Катюшка. - Вот
он елку принес!
     - А кто ее  украшал?  -  недоверчиво  спросил  Виталька.  Он  уже
подозревал, что никакого Деда Мороза не было.
     - Мы с ним вместе украшали, - ответила Катюшка.
     Виталька не стал говорить о своих сомнениях. Все равно с Катюшкой
спорить бесполезно.  Елка уже есть -  вот  и  хорошо!  Теперь  бы  еще
подарки получить!
     Виталька показал сестре Динь-Дага,  но она лишь пожала плечами  и
сказала:
     - Подумаешь, пятнадцать копеек!
     - Да ведь это Динь-Даг,  - возразил Виталька. - Видишь, зарубина.
Эту зарубину я сделал. Он путешествовал, путешествовал, а теперь опять
вернулся к нам.
     Катюшка не поверила, повертела в руках Динь-Дага и вернула брату:
     - Мало ли бывает на деньгах зарубин и царапин...
     "Девчонки всегда такие - ни во что интересное не  верят",  -  так
подумал Виталька и стал дожидаться отца. Он ходил вокруг чудесной елки
и любовался игрушками и фонариками,  не выпуская из  рук  драгоценного
Динь-Дага.
     Когда пришел  отец,  на  улице  совсем  стемнело.   Теперь   елка
выглядела еще прекраснее, еще сказочнее.
     Отец сразу же вспомнил тот день,  когда Каштан разрушил Виталькин
высотный дом. Вспомнил, поверил, обрадовался и сказал:
     - И где он только не побывал после нас!  Вот интересно бы узнать!
И интересно, что вернулся он к тебе, Виталька, под Новый год.
     - Я теперь его никуда не отпущу,  - решил Виталька.  -  Пусть  он
теперь живет у меня. Правда, папа?
     - Завтра Новый год!  - сказал отец.  - Ну что ж, ты можешь своего
Динь-Дага сохранить на память. Пусть он станет началом твоей коллекции
монет.  И это будет в первый день Нового года.  А сегодня ты  подумай,
где и у кого Динь-Даг мог побывать после того, как мы его заплатили за
мороженое.
     Виталька прыгал  от  радости,  весь  предновогодний вечер играл с
Динь-Дагом и говорил ему:
     - Теперь  ты  будешь  жить  у меня.  И ты расскажешь мне про свои
приключения. Ведь ты расскажешь, Динь-Даг, расскажешь, да?
     Укладываясь спать,  Виталька  решил не расставаться с Динь-Дагом.
Он лег в кровать и держал монету в руке.
     И Динь-Даг  был  счастлив.  Жить  у  Витальки  Голубкова  он  был
согласен.  Хватит,  попутешествовал он на своем веку.  И Динь-Даг стал
вспоминать, где он побывал, что повидал и что слышал.
     Вспомнил Динь-Даг  юного  строителя  машин   Алешу   и   красивое
представление в цирке.  Вспомнил он и самоотверженного доктора Степана
Ермолаевича, который спас человека, а сам умер. Зато в интерклубе было
интересно.   А   каким   опасностям   подвергался  Динь-Даг  во  время
путешествия за границу!  Было жалко расставаться с английским  моряком
Питером  Питтом,  хотелось побольше узнать о его жизни.  Но ведь потом
Динь-Даг повидал множество самых различных монет в коллекции у доктора
Ван-Уика.  И какой замечательный был этот мальчик Роб!  Ведь благодаря
Робу Динь-Даг спасся и  вернулся  на  Родину.  А  теперь  он  снова  у
Витальки  Голубкова.  Вот  ведь  каких только занимательных историй не
случается в жизни.  Да и только ли эти  истории  пережил  Динь-Даг!  А
расскажи обо всем этом какому-нибудь маловеру, ни за что не поверит.
     Но вот закончилась последняя минута старого года.  Наступил Новый
год. Он заглянул в жилища людей всего мира.
     Виталька Голубков засыпал и все слушал и слушал волшебный рассказ
Динь-Дага о его необыкновенных приключениях.  Слушал и всему верил.  И
Динь-Даг ничего не соврал, ничего не прибавил к своему рассказу.
     Недавно я заходил к Голубковым. Они живут это соседству. Виталька
показал   мне   пятнадцатикопеечную   монету,   монету   с   маленькой
зазубринкой.
     - Это знаменитый Динь-Даг! - с гордостью сказал мальчик.
     И Виталька  подробно рассказал мне историю Динь-Дага.  А теперь я
ее рассказал вам. И к этой история я тоже ничего не прибавил.
     Вот какая чудесная на свете жизнь!
                                Конец.



    Евгений Степанович Коковин.
    Рассказы зимовщика


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)



                     сборник (МЫ ПОДИМАЕМ ЯКОРЯ)
                 СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
                                1972 г

     Эти примечательные   истории   рассказал   мне   полярник   Павел
Алексеевич Лобанов, который в двадцатых годах провел несколько зимовок
на заполярных островах.

ОХОТНИК И МОРЖ

     Однажды во время моей зимовки на острове Новая Земля ко мне зашел
ненец Тыко Вылко.  Теперь этот человек известен всей Советской стране.
Талантливый ненецкий художник,  близкий  друг  и  спутник  выдающегося
русского    полярного    исследователя    Владимира    Русанова   Илья
Константинович Вылко (Тыко Вылко) свыше тридцати лет бессменно  провел
на посту председателя Новоземельского островного Совета.
     Был последний день декабря 1923 года.
     Тыко Вылко надел малицу и подпоясался широким кожаным ремнем,  на
котором висел большой охотничий нож в деревянных ножнах.  Поверх пимов
были  натянуты  нерпичьи  тобоки.  Без  расспросов я понял,  что Вылко
собрался на охоту.
     Мы поздоровались,  и  я  поздравил  промышленника  с наступлением
Нового года.
     Тыко Вылко  отправлялся  на  охоту  за чистиками и пришел,  чтобы
пригласить меня с собой.  Но я был занят тогда своими делами и потому,
поблагодарив его, отказался.
     Вернулся охотник  только  к  вечеру  и  рассказал  мне  следующую
историю, в которой он чуть было не поплатился своей жизнью.
     Выехал Тыко Вылко на Соколов мыс на собачьей упряжке.  На  нартах
стояла стрельная лодка, в которой лежали винтовка и двустволка. Хорошо
отдохнувшие за ночь собаки легко и быстро вынесли нарты на припай.
     У самой  кромки  льда  Вылко  снял с нарт лодку,  а упряжку отвел
подальше от воды.  Зарядив двустволку и  спустив  лодку  на  воду,  он
поплыл  в открытое море на розыски чистиков.  Видимость была отличная,
на море стояла полная тишина.
     Чистики встречались небольшими стаями.  Тыко Вылко увлекся охотой
и,  как сам потом признался,  даже не  подумал  своевременно  зарядить
винтовку.
     Вылко стрелял по птицам из двустволки  дробью.  А  между  тем  за
охотником  давно  следил  большой  морж.  По  своей природе заполярные
морские обитатели очень любопытны.  Если они услышат стук или выстрел,
то обязательно постараются узнать,  кто нарушает их покой. После такой
"проверки" одни из них поспешно скрываются,  а другие,  как, например,
моржи, изготовляются к нападению.
     Увидев лодку с  охотником,  морж  заплыл  вперед  и  перевернулся
животом вверх. Он ожидал, когда лодка подойдет к нему.
     Тыко Вылко  не  спеша   греб   и   высматривал   стаи   чистиков.
Притаившегося в воде коварного зверя он не видел, да и не ожидал такой
встречи. Вдруг одно его весло ударилось о что то твердое. И только тут
охотник заметил два моржовых клыка, торчащих из воды.
     Не растерявшись, Вылко моментально развернул лодку, чтобы плыть к
припаю,  спасаться  от страшного хищника.  Но ускользнуть на весельной
лодке от моржа очень сложно,  почти невозможно.  Однако Вылко  был  не
таким  человеком,  чтобы сдаваться без борьбы.  Действовать нужно было
быстро и решительно,  а зарядить винтовку пулей у него не  хватило  бы
времени. Все решалось долями секунды.
     Морж также быстро перевернулся.  Началась  бешеная  гонка.  Зверь
несколько  раз  уже почти настигал лодку и поднимал свои мощные клыки,
пытаясь ухватиться ими за корму.  Но каждый раз сильным  рывком  весел
Вылке  удавалось  выскальзывать из-под удара.  А такой удар означал бы
неминуемую гибель. Легкая стрельная лодка сразу же ушла бы под воду.
     Настигающий зверь  не  давал Вылке ни секунды передышки.  Охотник
выбивался из сил,  но  припай  уже  был  близко.  Однако  это  еще  не
спасение. Чтобы выскочить из лодки, требовалось время.
     И Вылко принял отчаянное решение.  Перед самым припаем он схватил
двустволку и выстрелил зверю в голову. Морж нырнул в глубину, и в этот
же момент охотник  выскочил  на  припай  и  вытащил  лодку.  Потом  он
бросился к упряжке, с разбегу прыгнул на нарты и понесся к берегу.
     Конечно, дробью,  которой была заряжена  двустволка,  Тыко  Вылко
моржа  убить  не мог.  Он лишь на секунды оглушил зверя и этим выиграл
время, чтобы выскочить на лед.
     С берега  Вылко долго наблюдал за морем,  где остался разъяренный
зверь.  Но моржа не было видно.  Убедившись,  что опасность  миновала,
Вылко  выехал  на нартах к лодке,  где оставались его ружья и добыча -
чистики.
     Лодка была  в  полной  сохранности,  но  в  кромке  льда  охотник
обнаружил две больших пробоины - следы бивней морского зверя-великана.
     - Это был мне урок,  - закончил свой рассказ Тыко Вылко.  - Когда
выезжаешь на охоту в открытое море за чистиками,  не забывай на случай
зарядить винтовку, да и с пулей бронебойной.

НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ

     С наступлением  полярной  ночи  Карское  море  сплошь покрывается
ледяными полями.  Полярный хищник - белый медведь бродит голодный и  в
поисках  пищи  отправляется  на западное побережье Новой Земли.  Он не
стесняется иногда заглянуть и  в  промысловые  поселки,  забирается  в
склады  с  тюленьим  жиром и уничтожает все,  что попадает ему в лапы.
Попав в склад,  медведь обязательно раскроет все бочки и разыщет самое
лакомое.   Иногда  "его  заполярное  величество"  жалует  и  в  жилища
промысловиков. Вот какой случай произошел в становище Русская гавань.
     Охотник Михаил  Паромов  вернулся с промысла.  Он распряг собак и
накормил их.  Потом надежно спрятал добычу  в  сарае  и  довольный,  в
предвкушении  отдыха и ужина пришел домой.  Дома его уже давно ожидала
семья - жена, дочь и годовалый сынишка.
     Паромов очень  любил своего маленького полярника,  как он называл
сына.  Умывшись,  он взял сына на руки  и  стал  с  ним  играть.  Жена
Паромова в это время занялась приготовлением ужина.
     Неожиданно в собачнике раздался тревожный лай. Вначале Паромов не
обратил внимания, но лай продолжался.
     - Чего это они расшумелись, - сказал Паромов и передал сына жене.
- Пойду посмотрю.
     - Возьми винтовку! - предусмотрительно предложила жена.
     - Не нужно, я сейчас вернусь, - ответил Паромов и вышел в сени.
     В сенях он услышал  какой-то  странный  шорох.  Дверь  в  комнату
оставалась  неприкрытой.  Паромов  шагнул к уличной двери и только тут
понял,  что в сени забрался белый медведь. Безоружный Паромов отскочил
в угол и крикнул:
     - Медведь! Жинка, стреляй!
     Путь в комнату ему был отрезан.
     Между тем медведь уже закинул передние лапы за порог  в  комнату.
Момент был страшный, критический.
     В какое-то мгновение жена Паромова сунула ребенка в руки дочери и
схватила  со стены винтовку,  которая,  на ее счастье,  была заряжена.
Прогремел выстрел - и зверь рухнул на пол.  Рука у  женщины  оказалась
верная. Пуля попала медведю точно между глаз.
     Михаил Паромов вбежал в комнату, крича: "Стреляй еще! Стреляй!"
     Женщина моментально  перезарядила  винтовку  и еще раз выстрелила
медведю в ухо.  Но зверь даже не дрогнул.  Он был убит наповал  первым
выстрелом.
     Так смелая и решительная женщина спасла свою семью.
     Это был  огромный  полярный  хищник,  которому,  как  шутил потом
Паромов, не хватило бы на ужин всей семьи промысловика.
     Михаил вытащил  с  помощью  жены  медведя в сени.  Потом он обнял
жену,  которая долго еще  не  могла  успокоиться.  А  сын  даже  после
оглушительных  выстрелов  не заплакал.  Он только удивленно смотрел на
свою перепуганную сестренку и ручонкой показывал на ружье.

НОЧНОЙ ГРАБИТЕЛЬ

     Теплым осенним  утром  промысловики  становища   Лагерное   Павел
Журавлев  и  Степан  Малыгин  собрались  на  ловлю гольца.  Они решили
поехать  на  Карскую  сторону,  на  речку,  протекающую  невдалеке  от
Маточкина  Шара.  В  речке  водился  крупный  голец,  и  рыбаки всегда
возвращались из этих мест с богатой добычей.
     Промысловики погрузили   в   каркас   рыболовные  снасти,  ружья,
боеприпасы,  продовольствие  и,  подняв  парус,  с   попутным   ветром
отправилась в путь.
     Они благополучно и без всяких  приключений  доехали  до  избушки.
Все,  что не требовалось для промысла,  они оставили в избушке, а сами
двинулись на речку ставить сети и рюжи.
     Потом усталые,  но довольные,  они вернулись в избушку и затопили
печку.  Весело и жарко пылал огонь.  Продуктов было в изобилии,  и они
приготовили  славный  ужин.  Аппетитный  запах  жареного  сала  далеко
разносился вокруг избушки через открытую печную трубу.
     Промысловики плотно  поужинали и попили чаю.  Проведенный в труде
день давал себя знать - чувствовалась усталость.  Крепко закрыв дверь,
они улеглись спать.
     Ночью чутко спавший Павел Журавлев проснулся от непонятного  шума
и холода.
     Вдруг упала на пол и загремела печная заслонка.
     "Неужели Степан уже проголодался?" - подумал Журавлев и спросил:
     - Ты что же, Степан, плохо поужинал, что ли?
     - А я думал,  это ты,  Павел,  в печку полез,  - ответил не менее
изумленный Малыгин.
     Степан чиркнул  спичку  и при свете ее увидел...  белого медведя,
который хозяйничал у печки.
     Вспугнутый голосами  людей и вспышкой спички,  медведь рванулся к
окну и ловко выпрыгнул через него из избушки.
     Журавлев и  Малыгин  обошли  вокруг  избушки,  осмотрели  окно  и
поняли, что произошло.
     Медведь бродил неподалеку.  Почувствовав запах жареного сала,  он
подошел к избушке.  Запах особенно остро  чувствовался  у  окна,  рама
которого  была  не  замазана.  И медведь приступил к делу.  Он отогнул
гвозди у рамы,  осторожно вытащил ее когтями и поставил у стены,  даже
не разбив стекла.
     Забравшись в избушку,  ночной грабитель направился прямо к  печке
на запах сала. Ему удалось разыскать остатки ужина промысловиков, и он
уже начал лакомиться.  Но в это  время  проснулись  люди  и  вспугнули
непрошеного гостя.

СЛУЧАЙ С НОРВЕЖЦАМИ

     Наш бот  стоял  на  рейде  в море у небольшого острова.  В машине
произошла какая-то  незначительная  поломка  -  механики  и  мотористы
занимались ремонтом.  Невдалеке от нас, также на рейде, находились два
норвежских промысловых бота.
     Вероятно, у  норвежцев  тоже  было достаточно свободного времени,
потому что вскоре капитаны обоих ботов на  шлюпке  приехали  к  нам  в
гости.  Один  из  них очень хорошо говорил по-русски.  Он сказал,  что
норвежские боты прибыли из Варде на промысел моржа.
     Норвежцы были опытными промышленниками - на моржовый промысел они
выходили ежегодно. На наши вопросы об их успехах капитан ответил:
     - Бывают и успехи,  бывают и неудачи. Многое зависит не только от
количества зверя,  но и от опыта.  В  прошлом,  когда  мы  еще  только
начинали промышлять, был у нас случай, когда не мы за моржами, а моржи
за нами поохотились...
     ...Однажды летом  норвежские  боты  подошли  к  кошкам - песчаным
отмелям,  где были большие лежки моржей.  Боты вошли в губу  и  отдали
якоря. Восемь шлюпок отправились к лежкам.
     Шлюпки подошли на близкое расстояние к  моржам,  и  промышленники
открыли стрельбу по зверям.
     После первых же выстрелов звери всполошились и поползли  в  море.
Вскоре на кошках не осталось ни одного моржа. Они скрылись под водой.
     Промышленники на  шлюпках  выжидали  появления  зверя.  И   моржи
действительно появились,  но у самых шлюпок. Они набросились на шлюпки
норвежцев с такой неожиданностью и  быстротой,  что  промышленники  не
успели сделать почти ни одного выстрела. Звери с яростью перевертывали
шлюпки,  разбивали и раздирали их клыками.  Они захватили норвежцев  в
окружение, И из этого окружения не удалось выйти ни одной шлюпке.
     Люди плавали среди моржей.  С ботов видели эту  катастрофу.  Боты
снялись  с  якорей  и  поспешили  на  помощь  погибающим.  В воду были
сброшены все спасательные круги.
     Заметив большие суда,  звери снова скрылись под водой. Норвежские
команды недосчитались трех матросов.  Из спасенных четверо были сильно
покалечены   моржами.   Все   шлюпки  оказались  разбитыми,  а  оружие
потоплено.
     Когда боты  уходили в губу,  моржи то тут,  то там поднимались из
воды и зорко следили за промышленниками.
     Трупы погибших   матросов  разыскать  не  удалось.  Так  печально
закончился этот промысловый рейс норвежских охотников на моржей.

БОЙ ЗВЕРЕЙ

     В холодный зимний вечер при полнолунии я выехал к морю на  припай
поохотиться.  Нужно  было  добыть  для  собак  корм  - убить нерпу или
морского зайца. Надеялся я пострелять и чистиков.
     Выехав на припай,  я услышал какой-то необычный шум,  доносящийся
со стороны моря. Шум то утихал, то возникал снова. Но луна в это время
была закрыта большой тучей, и я, сколько ни силился, разглядеть ничего
не мог.
     Тогда я  вытащил  свисток  и  начал  свистеть,  а  также  стучать
шомполом по прикладу ружья.  Всякий стук и  свист  привлекает  морских
обитателей. Это я знал по опыту.
     Ветер дул с моря.  Поэтому  можно  было  не  опасаться  -  льдину
оторвать не могло.
     На свист ко мне  совсем  близко  подплыла  стая  чистиков.  Тремя
выстрелами  я  быстро  обеспечил себе добычу.  Нужно было еще поискать
нерпу.  Но шум, который все еще доносился с моря, вновь привлек меня и
заинтересовал.
     Я оставался на припае и дождался,  пока не показалась луна. И тут
я  разглядел в море двух сцепившихся зверей.  То вступили в бой морж и
белый медведь.
     Редкостное зрелище!  Медведь захватил моржа в охапку и впился ему
в грудь зубами.  Морж бил своего противника ластами, все время пытался
ударить его бивнями в голову, но это ему не удавалось.
     Бой продолжался долго. Сцепившиеся звери то скрывались под водой,
то  снова  появлялись  на  поверхности.  Их ярости,  злости и поистине
звериной энергии в борьбе не на жизнь,  а на смерть, казалось, не было
предела.
     Признаться, я даже устал наблюдать.  Я ушел в  сторону  и  вскоре
сумел убить крупного морского зайца.  Но исхода боя медведя с моржом я
так и не дождался.
     На другой  день  мои  товарищи-охотники  нашли на льдине большого
белого медведя с разбитой головой.  Медведь, видимо, после схватки все
же  сумел добраться до припая и выбрался на лед.  Но жить ему уже было
не суждено.  Что стало с моржом - вышел ли он из боя  победителем  или
тоже погиб в жестокой борьбе - неизвестно.

ПОСЛЕДНИЙ СОН БОЛЬШОГО ТАЛЕЯ

     Жила на свете девочка... И жил-был серый волк...
     Так начинаются сказки. Но то, о чем я хочу вам рассказать, совсем
не сказка - самая настоящая быль.  А девочка жила, росла, и теперь она
уже взрослая.  И волк был,  только не серый,  а серо-белый, заполярный
волк.
     Давно нет в тундре кулаков-многооленщиков,  давно отбренчал бубен
последнего шамана,  навсегда сгинула проклятая в веках сибирская язва.
И все-таки враги у колхозников оленеводов еще остались.
     Самого матерого  хищника,  заклятого  своего врага оленьи пастухи
ненцы прозвали  Нгарко  Талей,  что  означает  Большой  вор.  Это  был
огромный,  широкогрудый и широколобый,  сильный зверь, наглый, как все
волки,  и хитрый,  как далеко не все его тундровые  собратья.  Он  был
страшен в стремительном беге,  в свирепой внезапности прыжка на оленя,
в мертвой хватке крепкозубых челюстей.
     Многие десятки  оленей загубил Нгарко Талей в тундре.  Его гибели
ждали все люди,  его  страшились  и  ненавидели,  его  кличкой  пугали
маленьких ребят.
     На Нгарко  Талея  устраивали  многолюдные  облавы,  устанавливали
тугие  стальные  капканы.  Но  опытный  и  коварный  Большой Талей был
неуловим.
     Однажды известный снайпер-волкобой с самолета точными,  как удары
молотка,  выстрелами уничтожил всю стаю Большого вора,  но сам вожак -
Нгарко Талей все-таки ушел.
     На другой год он появился уже с  новой  стаей.  И  снова  начался
дерзкий волчий травеж оленьих стад.
     След Нгарко Талея был хорошо знаком охотникам  и  оленеводам.  На
правой передней лапе у Большого вора недоставало двух когтей. Как-то в
молодости он попал в цепкие клешни капкана. Поджарый переярок дико выл
от боли и злости, метался из стороны в сторону. Ему удалось вырваться,
и он ушел,  оставляя на снегу страшную кровяную полосу. Два когтя были
выдраны.
     В то время дочери пастуха Ефима Лаптандера  Ане  было  тринадцать
лет.
     Охотник Степан Хатанзейский вернулся в становище злой. Он зашел в
чум к Ефиму,  долго рассказывал об огромном ушедшем волке и ругался. А
потом,  выпив семь кружек крепчайшего чая,  успокоился и стал  уверять
хозяина чума:
     - Больше он к нашим колхозным стадам не придет.  Не придет, верно
говорю тебе. И других волков отвадит.
     Аня слушала охотника со страхом.  Она боялась волков.  Ведь  даже
взрослые говорили о волках с тревогой и как о самых злых врагах. Волки
губили оленей.  А у Ани теперь был  свой  олень,  маленький  подшефный
олешек Сэрты.
     Как Аня любила его,  своего Сэрты!  Она любила  всех  оленей,  но
Белого Оленя - Сэрты больше всех других.  Она была уверена,  что когда
Сэрты вырастет,  то будет самым красивым, самым выносливым и быстрым в
стадах колхоза "Нгер Нумгы". Только бы не волки...
     Но предсказания охотника Степана  Хатанзейского  не  оправдались.
Спустя  два  года  хищник  вернулся  и привел с собой стаю - волчицу и
шесть молодых волков.  Нгарко Талея узнали по следу передней лапы  без
двух когтей.  Этот след своими размерами - сто тридцати миллиметров! -
поражал даже самых старых и всего повидавших на своем веку охотников.
     Нгарко Талей  стал  грозой тундры.  Теперь заполярный бандит знал
все опасности,  которые подстерегали его.  Со своими жертвами  Большой
вор расправлялся быстро и беспощадно.  Запах крови пьянил, а отчаянные
крики животных еще больше  бесили  тундрового  злодея.  После  каждого
налета  стаи  Большого Талея в стаде недосчитывалось тридцати - сорока
оленей.  Одни из них были  сожраны,  другие  в  страхе  перед  волками
отбивались  от  стада  и  навсегда  пропадали  в  бескрайних просторах
тундры.

x x x

     Оленеводческий колхоз "Нгер Нумгы" - "Северная звезда" имел  свою
базу и уже полностью перешел на оседлую жизнь.
     Ефим Лаптандер  тоже  разобрал  свой  чум  и  перебрался  жить  в
деревянный дом, который он вместе с другим колхозным пастухом построил
на ссуду. Аня, дочь Ефима, окончила в Нарьян-Маре семилетку и уехала в
Архангельск, в медицинское училище.
     Счастлив был уже немолодой олений пастух Ефим Лаптандер.  Что ему
еще надо?  Силы есть, и за оленями ухаживать он будет еще долго. Дочка
фельдшерское образование  получит,  а  потом,  может  быть,  и  врачом
станет.  В доме просторно - оленья упряжка поместится.  В доме тепло и
светло  даже  в  длинную  полярную  ночь.  И  радио  веселит  душу   и
рассказывает каждый день о том, что происходит на белом свете.
     Вон жена Варвара Васильевна сшила себе из пятнистых оленьих  шкур
новую  паницу  и  теперь украшает ее разноцветными узорами.  А скоро с
почты принесут "Нарьянку" - так любовно  Варвара  Васильевна  называет
окружную газету "Нарьяна Вындер".  Любит Ефим, когда жена вслух читает
ему газету.
     А маленький  сынишка  Митя  в это время играет на полу с огромным
псом Нюртеем и просит отца взять его завтра с собой в  стадо.  Там,  в
стаде,  на  пастбищах,  отец живет в чуме,  потому что стадо постоянно
кочует в поисках ягеля - оленьего корма,  и нельзя там построить такой
дом, в каком живет Митя со своей матерью в поселке на базе оседлости.
     - Возьми-и-и! - тянет Митя.
     - Нельзя, - ласково отвечает Ефим. - Там мороз, холод.
     - Не боюсь, - упрямо говорит мальчик. - У меня малица!
     - Там злой Нгарко Талей, - пугает Ефим.
     - Не боюсь. Со мной Нюртей. Он сильнее Талея. Возьми!
     Вспомнив о Большом воре,  Ефим задумывается.  Все хорошо у Ефима,
всем он счастлив.  И только снова пришедшие горькие мысли  о  погибших
недавно оленях, о Нгарко Талее омрачают его лицо.
     Завтра утром Ефим опять уедет в  стадо,  к  своим  оленям.  Может
быть, пока он был дома, кровавый Талей еще приходил к стаду. О, что бы
только ни отдал Ефим Лаптандер за голову Большого вора!  Слишком много
насолил он и колхозному оленьему пастуху, и всему колхозу.
     Вечером, когда  маленький  Митя  уже  спит,   а   у   Ефима   все
подготовлено на завтра к отъезду в стадо, муж говорит жене:
     - Варвара,  сейчас пиши письмо Анне.  При мне пиши,  а  то  потом
забудешь.
     - Сам напиши,  - отвечает Варвара Васильевна.  - Грамотный, вот и
пиши.
     - Нет,  - не соглашается Ефим.  - Ты лучше пишешь. - И диктует: -
Живем хорошо,  все хорошо... Когда приедешь?.. У нас одно только плохо
- все еще лютует проклятый Талей.  Опять загрыз  много  оленей,  много
отбил и загрыз твоего Сэрты. Пиши, Варвара!
     Письмо было написано.  А утром,  проводив упряжку мужа в  тундру.
Варвара отнесла конверт на почту.

x x x

     После окончания  медицинского училища комсомолку Аню Лаптандер не
нужно было спрашивать,  куда она  хочет  поехать  работать.  Все  -  и
преподаватели, и студенты знали: Анна поедет в тундру, в родные места.
     Подруги по общежитию уже давно  спали,  а  Аня,  получив  сегодня
письмо из дому,  все писала и писала ответ родным в далекий заполярный
колхоз.  Да,  она скоро закончит ученье  и  приедет  в  Заполярье.  Ей
хочется поскорее обнять отца и мать,  братика Митю,  увидеть знакомых.
Она ждет не дождется, когда помчится на оленьей упряжке по тундре. Она
будет лечить ненцев,  теперь она умеет бороться с болезнями.  Обо всем
написала Аня Лаптандер своим родным и только об  одном  умолчала  -  о
Нгарко Талее и о любимом погибшем Сэрты. Она знала, сколько горя и бед
принес Большой вор колхозникам "Северной звезды".  Лишнее упоминание о
Талее  еще  больше  разбередит  и  без  того растревоженную душу отца.
Думать и писать о Сэрты - Белом Олене - ей было больно.
     Аня умела стрелять из ружья,  раньше она даже охотилась в тундре.
Но что она могла сделать хотя бы с Талеем,  когда в борьбе с ним  пока
были бессильны даже многоопытные тундровые охотники?!
     Она так и уснула за столом.  Сон ее был  короток  и  тревожен.  И
все-таки она проснулась бодрой, словно всю ночь спала на удобной своей
кровати. Постель она так и не раскрывала, а подруги ничего не заметили
и не удивились: Аня по утрам всегда поднималась раньше других.
     Подруги заметили  другое:  после  письма  из   дому   Аня   стала
грустно-задумчива и мало разговаривала.
     - У тебя что-нибудь случилось дома?  - допытывалась Лида  Котова,
первая из подруг Ани. - Кто-нибудь заболел?
     - Нет, никто не заболел, - уклончиво ответила Аня, и на ее глазах
вдруг выступили слезы.
     - Но что случилось? Анечка, скажи!
     - Случилось... волки...
     - Что волки? Какие волки?
     - Волки  загрызли  моего Сэрты,  моего Белого Оленя...  и еще они
погубили в нашем стаде тридцать шесть других оленей.  И все это Нгарко
Талей.
     Девушки никогда не видели Аниных  слез.  А  сейчас  она  плакала,
рассказывая о свирепом и коварном хищнике.
     - А ты видела этого Талея? - спросила Вера Пруткова.
     Аня отрицательно покачала головой.
     - Я видела только мертвых волков.  Их убивали  наши  охотники.  А
Талея убить не могут.  Его надо уничтожить.  Он самый злой враг нашего
колхоза. Но как его уничтожить?..
     - Я слышала,  - сказала Лида,  - у нас в Приозерном районе волков
травили стрихнином.
     - Стрихнин - сильный яд, - сказала Аня. - Это опасно для собак. А
без собак нельзя хорошо охранять стадо. Потом яд могут разнести птицы,
а у нас в тундре много птиц...
     Ночью Аня дежурила в клинике.
     - Сестра,  -  жаловался  до  глубокой  ночи один из больных.  - Я
устал, я хочу спать и не могу уснуть.
     - Хорошо, сейчас вы уснете, - уверенно сказала Аня.
     Больной проглотил таблетку и вскоре успокоился, он уснул.
     Аня долго смотрела на больного, забывшегося в глубоком сне...

x x x

     Радостно встретили  молодую  фельдшерицу  в  семье  и  в колхозе.
Олений пастух Ефим Лаптандер был горд и ходил сам не  свой:  его  дочь
будет  работать  на  медицинском пункте колхозного поселка,  она будет
лечить людей!
     Когда Аня  подъезжала к поселку,  она еще издали увидела на крыше
своего дома красивые оленьи рога.  Она приезжала на каникулы в прошлом
году,  но этих рогов не было.  И она,  не спрашивая отца,  поняла: это
рога ее любимца Сэрты - Белого Оленя, погубленного Нгарко Талеем.
     В летнее  время  волки  редко подходят к оленьим стадам.  У них в
тундре есть другая добыча - белые  куропатки,  гуси,  утки,  птенцы  и
птичьи яйца,  водяные крысы и лемминги.  Но с наступлением зимы, когда
птицы  покидают  север,  а  тундру  покрывают   снега,   волки   снова
устремляются к оленьим стадам.
     В ту зиму хищники появились у стад колхоза  "Северная  звезда"  в
декабре. Уже с первой тревожной вестью Аня решила немедленно выехать к
отцу в стадо.  Поехала она вместе  с  бригадиром,  прихватив  ружье  и
медицинскую сумку.
     - Есть ли в этой стае Нгарко Талей? - спросила Аня отца.
     - Пришел Талей. Охотники видели его след
     - Я видел его следы,  - подтвердил Степан Хатанзейский, тот самый
охотник, у которого несколько лет назад побывал в капкане Большой вор.
     Посоветовавшись с бригадирами и с отцом, утром на другой день Аня
со  Степаном  на оленьей упряжке отправилась в путь.  На нартах лежала
прикрытая шкурами гора крупно нарезанных кусков мяса.
     Долго-долго объезжали они вокруг пасшегося в тундре стада.
     - Тут, я думаю, можно, - говорил Степан и останавливал упряжку.
     Из своей сумки Аня вытаскивала беленькие таблетки и обмазывала их
густым слоем разогретого жира.  Потом она ловко вырезала в куске  мяса
лунку  и  вталкивала  в  нее  приготовленный  комочек  с таинственными
таблетками.  Мясо они оставляли на снегу.  Упряжка неслась  дальше  по
огромному   полукругу,   снова   останавливалась,   и   девушка  снова
проделывала ту  же  операцию.  Так  продолжалось,  пока  на  нарте  не
осталось ни одного куска мяса.
     Ночью Аня чутко прислушивалась  к  тундровой  тишине.  Но  тундра
безмолвствовала.  Ефим  дежурил  у  стада.  Утром  Степан  вернулся из
разведки и сообщил, что волчьих следов поблизости нет.
     И вторую  ночь  Аня долго не спала.  Сначала она сидела у костра,
потом,  утомившись,  прилегла на шкуры.  Ее разбудил голос Степана. Он
стоял у входа в чум, откинув шкуру.
     - Ефим! Ефим! - звал охотник. - Слышишь?..
     Ефим приподнялся и стал прислушиваться. Поднялась и Аня. Издалека
доносился глухой, однотонный вой. Да, это были волки. Аня взглянула на
часы. Было двадцать минут второго.
     - Бригадир спит? - спросил Ефим.
     - Спит, - ответил Степан.
     - Буди!  Поедем!  - Ефим взял ружье и вышел из чума. - Неужели не
Талей? - Он и ждал и боялся Нгарко Талея. Он верил в "чудо" дочери, но
в то же время слишком хорошо знал коварство и хитрость Большого вора.
     Аня натянула  совик  и  поспешила  за  отцом.  В тундре метелило.
Волчий далекий вой не утихал,  тревожа чутких,  жмущихся друг к  другу
беспокойных  оленей.  Но в стадо волки не ворвались.  Когда завывание,
наконец, стихло, бригадир спросил:
     - Когда поедем?
     - Сейчас рано,  - сказал Степан.  - Надо ждать.  Они близко.  Час
ждать надо... и огонь надо!
     Спустя час аргиш  из  трех  упряжек  покинул  маленькое  стойбище
пастухов.  На  передней  упряжке  ехал  Степан  Хатанзейский с большим
самодельным факелом.  Все остальные участники опасного  похода,  кроме
ружей, имели электрические фонари.
     Метель, разгулявшаяся ночью, к утру улеглась. В тундре было тихо.
Аня только слышала сыпучее шуршание снега о полозья парт.
     В том месте, где был оставлен первый кусок мяса, Степан остановил
упряжку.  Охотник  долго  бродил  по  тундре,  то  удаляясь,  то снова
приближаясь к аргишу. Наконец, он подошел к Ане и озадаченно сказал:
     - Нету мяса... нету следов. Снег...
     - Поедем дальше! - решила Аня. Снова аргиш тронулся в путь. Снова
остановил оленей Степан. И вдруг ан закричал.
     - Анна! Ефим! Идите сюда!
     Аня соскочила с нарты и побежала к передней упряжке.
     - Мяса нету,  след есть!  - кричал Степан,  размахивая факелом. -
Нгарко Талей! Опять он ушел!
     - Куда ушел? - озабоченно спросила Аня.
     - Туда ушел, - Степан показал факелом в сторону от стада.
     - Пойдем,  - прошептала девушка.  - Может быть, он ушел недалеко.
Он не может уйти далеко. Пойдем!
     Ефим остался у оленей,  а Аня,  Степан и  бригадир,  надев  лыжи,
двинулись в неведомую тьму тундры, куда вели следы волка.
     Перекликаясь и сигнализируя  фонарями,  они  расходились  веером,
потом снова сходились.  Так они прошли сто, двести, может быть, триста
метров.  Аня дрожала от холода и  волнения.  Притихшая  тундра  чем-то
грозила из темноты.  Бывает, когда тишина пугает больше, чем завывание
пурги или раскаты грома.
     Но вот Аня услышала голос Степана: "Стой!"
     Она поняла, что охотник что-то увидел, что-то нашел.
     - Стой,  Степан,  сам стой! - предостерегающе закричала она, хотя
не знала, что увидел охотник.
     - Вот он, - зашептал Степан, когда Аня подошла к нему.
     При свете луча фонарика она разглядела едва заметный бугорок.
     - Это  волк,  он  мертвый,  -  снова  зашептал  Степан.  - Неужто
Талей?..
     - Он живой,  - предупредила Аня и взвела курок. - Он спит. Готовь
топор!
     Держа ружья  на  изготовку,  они  бесшумно  подошли к лежащему на
снегу волку. Да, это был он, Большой Талей!
     Зверь действительно  спал.  Огромный,  густошерстный,  он  как-то
странно поджал передние лапы под могучую грудь.
     - Бить?  -  тихо  спросил  Степан  и высоко занес обух топора над
головой Большого вора. -Э-эх!
     Минуту спустя,  засовывая  топор  за  ремень,  Степан спросил уже
громко:
     - Как зовется твое снадобье? Я забыл...
     - Это люминал,  сильное снотворное средство,  - ответила Аня и за
многие дни впервые облегченно вздохнула.
     Так закончился последний и самый глубокий сон  в  кровавой  жизни
Большого Талея.
                                Конец



    Евгений Степанович Коковин.
    Жили на свете ребята


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)


                               повесть

                    (СБОРНИК "ДЕТСВО В СОЛОМБАЛЕ")
                 СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСВО
                          АРХАНГЕЛЬСК - 1979

КИРИЛКА

     Жили на свете ребята...
     "На свете" - так только говорится.  А ребята,  о которых  я  хочу
рассказать, жили на одной улице и даже в одном доме.
     Дом был деревянный,  двухэтажный и ничем не отличался  от  многих
других домов,  построенных в поселке затона за последние годы.  С трех
сторон его облепили балконы и веранды,  зимой - заснеженные и скучные,
зато  летом  -  веселые,  увитые  буйным  хмелем  и  пестрящие  яркими
бархатистыми цветами.
     Просторный двор  дома по краям был застроен дровяными сараями.  У
забора  росли  два  молодых  тополя.  Деревья  росли  быстрее   ребят.
Двенадцатилетний Кирилка помнил, как привезли к ним во двор эти тополя
- совсем тоненькие стволики с жидкими и вялым ветвями.  А  теперь  они
разрослись,  поднялись  выше  окон  второго  этажа,  их  пышные  ветви
перекинулись через забор.  А Кирилка все  еще  не  мог  дотянуться  до
верхней доски высокого забора.
     В затоне ремонтировались моторные катера  и  небольшие  буксирные
пароходы. Здесь работали отцы, матери и старшие братья многих ребят.
     В двух километрах от затона и поселка на высоком  берегу  широкой
северной  реки  раскинулся  портовый  город.  Если смотреть на него со
стороны реки - с  лодки  или  с  парохода,  город  был  очень  красив.
Березовый бульвар окаймлял набережную.  Сквозь зелень бульвара кое-где
проглядывали белые здания.  В густой листве здания прятали свои темные
окна.  Но  стоило  появиться солнцу,  и его меткие лучи легко находили
оконные стекла.  Далекие ослепительные отблески в  окнах  походили  на
электросварку, которую ребята видели в затоне.
     За бульваром,  выше по берегу реки тянулись причалы.  У  причалов
грузились и разгружались пришедшие с моря пароходы и теплоходы. Словно
хоботы склонялись над трюмами пароходов подъемные краны. Вблизи берега
на рейде дремали рыболовные тральщики, боты и высокомачтовые красавицы
шхуны.
     Побывать в городе все затонскне ребята считали за счастье.  Затон
соединялся с городом трамвайной линией.  Но куда интереснее было плыть
по  реке  -  на лодке или еще лучше на моторке - мимо стоящих на рейде
кораблей, мимо лесных бирж и низких песчаных островков, густо поросших
ивняком и ольхой.
     Началась вторая половина мая. Был теплый воскресный день.
     Рано утром,   как   всегда,   первым   во   двор  вышел  Кирилка.
Непричесанный,  спросонок еще хмурый, он казался ко всему равнодушным.
Но  на  самом  деле Кирилка был дотошный и всесведущий человек.  Среди
ребят он всегда первым узнавал обо всех самых больших  и  самых  малых
событиях, которые происходили в поселке и в городе. А если новостей не
было, Кирилка что-нибудь сам придумывал. Иногда любил он и приврать.
     Знакомства у  Кирилки  в  рабочем  поселке  и в загоне были самые
широкие.  Его знали и малыши-дошкольники и старые  затонские  мастера.
Учился Кирилка так, что пятерки и двойки по соседству уживались у него
в дневнике.
     Жил Кирилка  вдвоем  с  матерью.  Мать  работала в одном из цехов
затона уборщицей.  Сын редко видел  ее  и  пользовался  неограниченной
свободой.  Другие  мальчишки  даже завидовали ему.  Дома Кирилке нужно
было только напилить и наколоть дров да вскипятить  к  приходу  матери
чай,  что он всегда выполнял исправно.  Остальное время он проводил на
берегу реки, бродил по поселку или уходил в лес.
     В доме  его  любили,  потому что он никогда не отказывался помочь
другим семьям - напилить дров,  сходить в магазин  или  выполнить  еще
какое-нибудь   несложное  дело.  А  времени  для  этого  у  него  было
предостаточно.
     Сейчас Кирилка  оглядел  все  окна  дома,  но  никого  не увидел.
Ребята, пользуясь тем, что сегодня был выходной день, спали. "Сони!" -
презрительно подумал Кирилка и от досады даже сплюнул. Сам он спать не
любил.
     Ничего интересного во дворе не было, и он вышел на улицу. Но и на
улице в этот ранний час стояла  тишина.  Бесцельно  побродив,  Кирилка
вернулся домой. Такой скуки он, кажется, еще никогда не испытывал.
     Нет, так жить Кирилка не согласен.
     С полчаса  он томился дома.  Мать ругала его за то,  что он вчера
вернулся поздно и где-то  перемазал  в  смоле  рубаху.  С  горя  злой,
Кирилка снова вышел во двор.
     На этот раз он увидел Катю и Гриню. Гриня вырвал у Кати скакалку,
носился  по  двору и дразнил девчонку.  Сказать по правде,  Катя давно
нравилась Кирилке, но это была его самая большая тайна.
     Не говоря ни слова, Кирилка догнал Гриню, отнял у него скакалку и
вдобавок дал обидчику по шее.  Скакалку он небрежно  швырнул  хозяйке.
Конечно, он мог подать скакалку Кате в руки, но это заметили бы другие
ребята и стали бы над ним смеяться.
     Гриня захныкал  и  ушел  домой,  а  Катя  как будто и не заметила
великодушия Кирилки.
     Ну и  тоска!  Вот  сейчас бы сесть в лодку,  взять с собой Катю и
уехать далеко-далеко по реке.  Тогда она  увидела  бы,  как  он  умеет
здорово грести даже против сильного течения и управлять лодкой.  В это
время  разразится  шторм,   лодку   будет   зализать   волнами.   Катя
перепугается, а он хладнокровно подведет лодку к берегу. Если же лодку
вдруг перевернет...  Кирилка закрыл глаза и мысленно представил себя в
борьбе с огромными волнами. Он спасет Катю.
     Так он фантазировал и почти не слышал голоса Кати.  А она, ударяя
веревкой   о   мягкую,  непросохшую  землю,  бойко  отсчитывала:  "Сто
двенадцать, сто тринадцать, сто четырнадцать..."

СКУЧНО

     У Кати  был  странный  характер.  Часами  она  могла  возиться  с
малышами  -  стряпать  с ними песочные пироги,  шить для кукол платья,
петь самые пустяковые песенки о зайчиках и курочках.  Потом Катя вдруг
переходила  к  большим мальчикам.  И когда кто-нибудь из ребят кричал:
"Девчонок в  игру  не  принимать",  все  знали,  что  это  к  Кате  не
относится.
     В ссорах с мальчишками она сама могла  постоять  за  себя.  Может
быть, потому она и не обратила внимания на заступничество Кирилки.
     Когда Катя выходила из дому,  вид у нее  был  самый  скромный.  В
тоненькие косы вплетены розовые или голубые ленты.  Из кармашка платья
виднеется край обвязанного цветным шелком платочка. Иногда от нее даже
пахло  духами.  Ребята  догадывались:  у старшей сестры выпросила.  Но
спустя минут пять Катю уже можно было  увидеть  на  заборе,  на  крыше
сарая или играющей в футбол.
     Исподлобья наблюдая за Катей,  Кирилка не заметил,  как  во  двор
вошел Вовка - забияка, драчун и спорщик из соседнего дома.
     - Давай сыграем! - подмигнув и оглядываясь по сторонам, вкрадчиво
сказал Вовка.
     - Как?
     Вместо ответа  Вовка разжал кулак и со звоном подбросил на ладони
несколько монет.
     Кирилке играть  с  Вовкой  не  хотелось.  Ему уже однажды здорово
досталось от матери за игру  в  деньги.  Но  сейчас  он  нашел  другую
причину:
     - Денег нету.
     - Я тебе дам взаймы,  - настаивал Вовка.  - А то все равно нечего
делать.
     Делать в  самом  деле  было  нечего.  Скука  смертная.  Кирилка с
опаской взглянул на окна.
     - Увидят...
     - А мы там, за сараем. Не увидят.
     Катя, не  обращая  внимания  на  ребят  и  уже не раз сбившись со
счета,  все  крутила  веревку,   скакала   и   считала:   "Семнадцать,
восемнадцать..."
     Лучше бы Кирилке позвать ее поиграть хотя бы  в  "чижика".  К  ее
удовольствию  он бы стал часто "мазать" и поддаваться.  Это,  конечно,
лишь в том случае,  если бы не видели другие ребята. Она бы смеялась и
искренне  радовалась,  а он,  хмурясь и поминутно восклицая "Эх,  черт
возьми,  как сегодня не везет!",  бросал бы деревянную  палочку-чижика
нарочно мимо "котла".  Но Кирилка знал,  что Катя играть откажется,  и
потому сказал:
     - Пойдем!
     Хотя Кирилка играл без интереса,  он все же несколько раз выиграл
у  Вовки.  Но  потом  счастье  ему  изменило.  Он проиграл и выигрыш и
долговые деньги. Ему захотелось отыграться, и вскоре долг увеличился.
     - Хватит, - решительно сказал Кирилка.
     - Когда отдашь? - спросил Вовка.
     - Будут деньги,  тогда и отдам, - ответил Кирилка, а сам подумал:
"Лучше бы на эти деньги в кино сходить".
     Вовка ушел.  Ушла  и  Катя,  и во дворе опять стало пусто.  Жизнь
казалась невыносимо скучной и бестолковой.
     В полдень  ребята собрались во дворе.  Затеяли игру в прятки.  Но
вскоре Вовка подрался с Павликом.  Вышла мать Павлика, прогнала Вовку,
а сына увела домой.
     Томимый бездельем, Кирилка ушел на берег.
     Вечером Павлик вынес футбольный мяч.  А известно, где мяч - там и
ребята.  Команды собрались неполные,  но по размерам поля недостатка в
игроках не было.

НОВЫЕ ЖИЛЬЦЫ

     Часов около  семи во двор вкатила грузовая автомашина.  Обычно на
таких машинах привозили дрова. А на этой трехтонке чего-чего только не
было!  На  железных  кроватях  громоздились  стулья с торчащими во все
стороны ножками.  Шкаф был прижат к борту машины большим столом,  а  в
трюмо  гляделся  широколистый  фикус.  На мягком диване по соседству с
настольной лампой и приемником удобно разместились жестяное  корыто  и
таз.
     Игра оборвалась.  Одни ребята были недовольны,  другие, наоборот,
обрадовались,  потому  что  в  это  время между командами шел яростный
спор: пропустил Гриня мяч в ворота или не пропустил.
     - В   самую   сетку!   -  кричал  Павлик  (сетка,  конечно,  была
воображаемая, ворота обозначались поленьями дров).
     - Какая  там  сетка,  если  мячом  в  стойку ударило,  - возражал
Кирилка. - Видишь, полено даже упало.
     - Ясно  видно,  полено  упало,  -  поддерживал  Гриня.  - У нас и
сетки-то никакой нету...
     - Сетки нету,  а стойки есть,  - наскакивал на Гриню Вовка.  - От
полена мяч прямо в ворота прыгнул. Чистый гол! Ваш Гриня не вратарь, а
сплошная дырка!
     - Сам ты дырка,  - предусмотрительно отходя  от  Вовки,  обиженно
отозвался Гриня. - И толкается не по правилам... Я так играть не буду.
     Четырехлетняя Таня -  единственный  на  соревнованиях  зритель  и
"болельщик"  -  первая  заметила  входящую  во  двор  автомашину.  Она
соскочила  с  крыльца,  заменявшего  трибуны,  захлопала  в  ладоши  и
радостно закричала:
     - А к нам машина! А к нам машина!
     Второй "зритель" - Танин бумазейный мишка,  оставленный хозяйкой,
равнодушно прилег на крыльце.
     - Новые  жильцы,  -  сообщил  Кирилка,  отступая  перед  медленно
продвигающейся по двору  машиной.  -  Это  в  пятую  квартиру,  вместо
Зуевых.
     Из кабины вышел старик с короткими усами и маленькой бородкой. Он
был в рабочей бумажной спецовке,  маслянисто поблескивавшей на солнце.
Из кармана спецовки торчали металлический складной метр и кусок свежей
пакли.
     Старик оглядел двор,  очевидно,  прикидывая,  как лучше поставить
машину для выгрузки имущества. Потом он взглянул на ребят, сбившихся в
кучку и молча наблюдавших за машиной, и поздоровался:
     - Мое  почтение,  молодцы-футболисты!  Помешали  вам.  Ну ничего,
сейчас разгрузимся, и опять можете гонять.
     Из кузова   машины   вылез   светловолосый  мальчишка  в  зеленой
спортивной куртке.  Ему было лет тринадцать,  но он  уже  носил  очки.
Среди ребят послышались смешки:
     - Ребята, доктор приехал! - крикнул Вовка. - Сейчас лечить будет.
     - Это Илюшка Ильин,  - зашептал Кирилка,  - я знаю, он из шестого
"А". А это его дед, Степан Егорович.
     Мальчик в очках стоял у машины и выжидающе смотрел на старика.
     Двор был  просторный,  и  все  же   маневрировать   на   грузовой
автомашине тут оказалось нелегко.  Мешали дровяные сараи,  поленницы и
канализационные колодцы. Эти колодцы срубами поднимались над землей на
четверть  метра  и  были  несчастьем  для  ребят.  Попробуйте играть в
футбол, когда на поле три таких колодца!
     Старик Ильин, оглядев двор, сказал шоферу:
     - Подай еще немного вперед, и будем разгружать!
     Машина подвинулась  поближе  к  крыльцу.  Шофер вылез из кабины и
открыл борт.
     Из всех  окон двух этажей выглядывали жильцы.  На крыльцо из дому
вышли женщина в голубой вязаной кофточке  -  мать  Илюши,  круглолицый
смешливый   мальчик  Андрейка  и  худенькая  очень  серьезная  девочка
Маринка.  Андрейка и Маринка - близнецы,  но они совсем не похожи друг
на  друга.  Непоседа  Андрейка  сразу  же  влез  в  кабину  и  пытался
разгадать, как машина заводится. Он даже отважился повернуть баранку и
нажал  на  кнопку  сигнала,  за что был тут же изгнан дедом из кабины.
Маринка же стояла на крыльце и с осуждением смотрела на брата.
     Стулья и  прочую  мелочь  таскали  в  квартиру  Илюша  и его мать
Валентина Андреевна.  Переноской  столов,  кроватей,  дивана  занялись
дедушка Степан Егорович и шофер.
     Кирилка с товарищами стоял в сторонке и следил за разгрузкой.

МАЛЕНЬКАЯ АВАРИЯ

     Вскоре машина  была  разгружена  и  все  имущество  перенесено  в
квартиру новых жильцов. Шофер попрощался со Степаном Егоровичем, сел в
кабину и стал выводить машину из двора.
     И тут  произошла  неприятность.  При  заднем  ходе машина наехала
колесом на колодец.  Подгнившие доски хрустнули.  Крышка колодца  была
раздавлена.
     - Эк меня  угораздило,  -  виновато  бормотал  шофер,  осматривая
баллон  и искалеченный колодец.  - Тесно тут,  Степан Егорович,  негде
развернуться...
     - Маленькая авария,  - добродушно отозвался старик. - Ничего, это
дело поправимое.
     В ту  же  минуту  одно  из  окон  на  первом этаже отворилось,  и
послышался крикливый женский голос:
     - Это безобразие! Кто вам дал право ломать колодцы?!
     Не успели приехать... Теперь зовите мастера и ремонтируйте!
     - Хорошо,  хорошо,  не шумите,  отремонтируем, - спокойно ответил
Степан Егорович.
     - Вот-вот, зовите мастера за свой счет, - не унималась женщина.
     Машина ушла.  Новые жильцы поднялись в свою  квартиру  на  второй
этаж. Таня, захватив мишку, тоже скрылась в подъезде.
     - Давайте поиграем еще, - предложил Кирилка.
     - Какой будет счет?
     - Я не буду,  - ответил Гриня,  -  Вовка  все  толкается  да  еще
спорит.
     - Меня мама уже домой звала,  - сказала  Катя,  очищая  чулки  от
грязи  и  пряча в карман выпавшую из косы ленту.  - А так можно бы еще
поиграть. Ладно, шесть на шесть - квиты!
     - Нет, вам семь, - опять заспорил Вовка. - Был гол.
     Ребята разошлись.  Остались сидеть на  бревне  только  Кирилка  и
Павлик.
     - Скучно, - сказал Павлик. - Что бы такое поделать?..
     - Скучно,  - согласился Кирилка.  - Вот поехать бы куда-нибудь. В
какую-нибудь колонию.  Воевать бы против колонизаторов,  а?  Ты поехал
бы?
     - Это далеко, да и не пустят туда, - отозвался Павлик. - Вот если
бы  на  целинные  земли.  Туда  со всего Советского Союза тысячи людей
едут.
     - А  что ты там будешь делать,  на целинных землях?  - усмехнулся
Кирилка.
     Несколько минут мальчики сидели молча.
     - У этого очкастого  Илюшки,  который  сегодня  к  нам  переехал,
дедушка  в  затоне  работает,  -  сказал  Кирилка.  -  Он всему затону
известный, знатный токарь...
     - Ты все знаешь!
     - Так у меня же там мать. Она говорила.
     - А  за  колодец  им  достанется  от  управдома.  Сломали,  а  не
наладили. Их и оштрафовать могут.
     - А  Ильин  плотника  позовет,  тот и отремонтирует,  - убежденно
сказал Кирилка. - Пойдем на реку!
     - Нет, поздно. Дома ругаться будут.
     ...В этот вечер в семье  новых  жильцов  Ильиных  было  множество
хлопот.  Расставляли мебель,  развешивали шторы,  картины, фотографии.
Даже маленькие Андрейка и Маринка не оставались без дела.  Вначале они
разместили  в  своем  уголке  игрушки  и книжки,  а потом ходили около
дедушки и матери,  подавая им то молоток,  то  клещи,  то  отвертки  и
гвозди.
     - Нужно поскорее все сделать,  - озабоченно говорил  Андрейка.  -
Скоро папа приедет.  Приедет и прямо на новую квартиру.  Ведь он скоро
приедет, мама, скоро?
     - Скоро-скоро,   -   радостно  отвечала  Валентина  Андреевна.  -
Навигация открылась, и его пароход скоро придет сюда.

КАПИТАН БЕЗЫМЯННЫЙ

     И жил на свете еще один человек.
     Жил он на необитаемом острове.  Жилищем ему служил старый корабль
"Одинокий", в давние времена заброшенный двенадцатибалльным штормом на
скалистые берега острова Нового.
     Называл себя этот человек  капитаном  Безымянным.  Были  у  него,
конечно,  настоящие  имя  и  фамилия,  но  с некоторых пор он решил их
забыть.
     Гордый, бесстрашный и нелюдимый,  капитан Безымянный вел одинокую
и суровую жизнь,  полную тревог,  приключений и борьбы со стихией.  На
мачте его неподвижного корабля развевался флаг:  на желтом полотнище -
черный квадрат.  Капитан сам придумал такое сочетание  цветов,  и  оно
должно было означать: Независимость и Уединение.
     Когда мимо  острова  Нового  проходили  другие  корабли,  капитан
Безымянный  не  только  не  приветствовал  их по морским международным
правилам,  он даже опускал флаг.  Он не  любил,  если  другие  корабли
приближались  к острову,  и боялся,  чтобы островом не завладели чужие
люди.
     Но маленький  и совсем пустынный остров Новый никого не привлекал
и не интересовал.  Лишь кроткие в тихую погоду  волны  облизывали  его
берега  да  зоркие чайки неторопливо кружились над "Одиноким".  Зато в
шторм,  обозлясь,  волны вдруг начинали  беспощадно  таранить  остров.
Тысячи  брызг  сыпались  на  палубу,  по  которой  расхаживал  капитан
Безымянный.  Он любил штормовую погоду и в такие  часы  был  счастлив.
Иногда  капитан садился в ветхую судовую шлюпку и отправлялся на охоту
или на рыбалку.
     Возвратившись, он  закрывался в своей каюте и доставал из шкафика
судовой журнал.  Хотя "Одинокий" давно  не  покидал  берегов,  капитан
регулярно и тщательно вел журнал.
     На первой странице без обозначения  числа,  месяца  и  года  было
записано:
     "Новый - такое название я решил дать острову,  на  который  вчера
двенадцатибалльным  штормом  при  потере  управления  был выброшен наш
корабль.  Старый судовой журнал я уничтожил.  Начинается новая жизнь -
на острове Новом.
     Когда руль перестал слушаться, появилась течь и гибель судна была
неминуемой,  я приказал спустить шлюпки. Команда упрашивала меня сойти
в шлюпку, но я отказался покинуть мостик.
     Спасся ли кто-нибудь из команды - не известно. Я спасся чудом.
     Я мог бы вернуться на материк,  в родной порт, но сознание позора
(гибель команды и корабля) не позволяет мне этого сделать.
     Итак - на всю жизнь на острове Новом.
     На корабле большой запас провизии, кроме того, здесь можно хорошо
охотиться и ловить рыбу.
     Я не  знаю,  имел  ли этот островок раньше какое-нибудь название.
Для меня он - Новый.  Старое название корабля я всюду сбил, закрасил и
вычеркнул.  Теперь  он  называется "Одинокий".  Имя и фамилия капитана
тоже забыты. Отныне я -
                        Капитан Безымянный".
     Дальше в журнале шли записи о  наблюдении  за  погодой,  описания
охоты, рыбной ловли, исследований соседних островов.
     Капитан Безымянный обжился на острове  Новом  и  вдали  от  людей
чувствовал себя превосходно.
     Но вот  однажды  через  открытый  иллюминатор  он  увидел  быстро
несущийся  по  волнам  неизвестный красавец-корабль.  И капитану вдруг
впервые за всю жизнь на острове взгрустнулось.  Ему стало обидно,  что
"Одинокий"  вот уже много времени не видит свободных вод,  а мертвецом
покоится на берегу.  Капитану неожиданно и нестерпимо захотелось  быть
среди людей, среди команды, управлять плывущим кораблем.
     Одиночество сразу стало  ему  в  тягость.  Он  вышел  на  палубу,
спустился по трапу на землю,  обошел вокруг своего корабля и с горечью
произнес:
     - Нет,  одному ничего не сделать. Не отремонтировать поврежденное
судно, и на воду его не спустить. Плохи твои дела, капитан Безымянный!
     Потом он  вернулся  в свою каюту и долго в мрачном раздумье сидел
за  столом.  Одинокая  жизнь  теперь  казалась  ему  бессмысленной   и
ненужной.   И   себя  он  чувствовал  беспомощным.  Надо  было  что-то
придумывать. Надо было жизнь обновлять.
     Капитан вдруг как будто что-то вспомнил,  резким движением достал
из шкафика бутылку и остатки рома из нее вылил в стакан.
     Но стакан так и остался на столе нетронутым, а бутылка спустя час
была выброшена за борт в холодные, темные волны.

ТАИНСТВЕННАЯ НАХОДКА

     В тот вечер,  когда  Ильины  устраивались  в  новой  квартире,  а
ребята,  не закончив игру, разошлись по домам, Кирилка побрел на берег
реки.
     На берегу  у  воды горел костер.  Около перевернутой вверх днищем
лодки склонился человек.  Заядлый рыболов и охотник,  затонский кузнец
Дубов - Кирилка сразу узнал его - ремонтировал свою посудину, готовясь
к рыбалке.
     - Здравствуйте, - почтительно сказал Кирилка.
     - Привет,  - коротко ответил Дубов,  чуть приподняв голову. Чтобы
завести разговор, Кирилка прикинулся наивным.
     - А это очень трудно - ремонтировать лодки? - спросил он.
     - Не учась и лапти не сплетешь...
     Кирилка постоял  еще  немного,  с  удовольствием   вдыхая   запах
разогретой  смолы и наблюдая,  как от бортов лодки вьется тонкий сизый
дымок.  Вздохнул и пошел на причал, у которого стоял буксирный пароход
"Прилив". В открытое окно рубки смотрел капитан. Он скучающе оглядывал
берег, видимо, кого-то поджидая.
     - В рейс собираетесь? - деловито спросил Кирилка.
     - Да, в дальнее плавание... на тот берег...
     Кирилка почувствовал,  что капитан посмеивается над ним. И все же
так просто, без всякой надежды он спросил:
     - Возьмите меня с собой!
     - У нас судно не пассажирское. Посторонним не положено.
     "Не положено".   Кирилка  обиделся.  И  все-то  им,  ребятам,  не
полагается.  А если полагается?  Если бы ему разрешили,  то  он  через
неделю,  пожалуй,  не  хуже  этого  капитана стал бы крутить штурвал и
управлять пароходом. И тут Кирилка дал волю своему воображению.
     Когда буксир отошел от причала,  Кирилка, успокаивая себя, махнул
на него рукой: "На такой скорлупке и плавать-то тошно".
     Неожиданно его   внимание   привлек  какой-то  странный  предмет,
прижатый течением  к  причалу  и  раскачиваемый  набегающими  волнами.
Похоже, что это была бутылка. Но почему ее не захлестнуло волной и она
не утонула?  Или,  может быть,  ее только что выбросили  с  буксирного
парохода? Во всяком случае, нужно посмотреть.
     Однако достать бутылку с высокого причала  было  нелегко.  Стенка
причала отвесная,  гладкая,  и спуститься к воде по ней невозможно.  А
высота метра полтора - не меньше.
     Можно бы   бутылку   разбить   -   занятие  самое  увлекательное,
"снайперское". Но поблизости не было ни одного камешка. Кирилка лег на
причал  и  стал  рассматривать  бутылку.  И тут он ясно различил,  что
бутылка закупорена. Это удивило и даже обрадовало его. Если в ней даже
ничего  нет,  бутылку можно унести в другое место,  к песчаной отмели,
забросить ее подальше в воду и потом расстрелять камнями.
     Кирилка долго  бродил  по  причалу,  надеясь  найти  какой-нибудь
шестик или  палку.  Но  как  назло  причал  был  прибран  с  редчайшей
аккуратностью.  Тогда  Кирилка  вспомнил,  что видел у кузнеца Дубова,
который ремонтировал  лодку,  длинную  железную  кочергу.  Нагрев  эту
кочергу в костре.  Дубов вгонял ею в пазы и щели лодки пек и смолу. Но
выпросить кочергу у кузнеца оказалось не так-то просто.
     - Иди,  иди, какая там еще кочерга, - ворчал несговорчивый Дубов.
- Говорю, не мешай робить, парень, уходи!
     - Мне на одну минуточку, дяденька, - умолял Кирилка и соврал: - Я
шапку  в  воду  уронил,  достать  нужно.  Я  мигом  вам  ее  доставлю,
кочергу-то.
     - А если утопишь?
     - Не  утоплю,  я  осторожненько  и  мигом  доставлю  в  целости и
сохранности.
     - Ну бери, да сам не оборвись с причала, - сдался наконец Дубов.
     План у  Кирилки  был  несложный:  кочергой  тихонько  протолкнуть
бутылку к лесенке,  где приставали лодки, шлюпки и маленькие катера. А
там бутылку можно рукой достать.
     И вот бутылка в руках у Кирилки. Но какой у нее вид! Даже в руках
противно держать.  Из толстого черного стекла,  бутылка была  грязная,
скользкая, в каком-то жиру и в тине. Но интересно было то, что бутылка
оказалась в самом деле закупоренной,  и больше того - залитой у пробки
сургучом или пеком.
     "Если бы в ней было вино, или чернила, или еще что-нибудь, она бы
обязательно утонула, - рассуждал озадаченный Кирилка, смывая с бутылки
грязь и тину. - А она вон какая легкая..."
     Он засунул  бутылку  в карман и,  сгорая от любопытства,  побежал
отдать кочергу Дубову.
     - Ну, достал? - спросил кузнец заботливо.
     - Достал, - весело ответил Кирилка и осекся.
     - А где же она, твоя шапка?
     - Ах,  шапка...  да  нет,  дяденька.  Утонула  шапка,  намокла  и
утонула.
     - Ой,  что-то ты мне голову морочишь,  парень, - погрозил пальцем
кузнец. Но ему теперь было все равно, парнишка кочергу вернул. Значит,
порядочный человек!
     - До свиданья,  дяденька! Спасибо! - крикнул Кирилка и бросился к
дому.

У КОЛОДЦА

     Рано утром,  когда в доме еще  все  спали,  во  дворе  у  колодца
появились  Степан  Егорович  и  Илюша.  Они  принесли  с  собой топор,
небольшую лучковую пилу, рубанок, долото и ящик с гвоздями.
     Из сарая Илюша притащил несколько толстых досок.  Складным метром
Степан Егорович измерил сруб колодца.
     - Сто двадцать на сто пятнадцать, - сказал он.
     Илюшка поправил очки, взял метр и стал размеривать доски. Толстым
черным  карандашом  он делил доски по размером,  потом взялся за пилу.
Степан  Егорович  топором  выбивал  из  колодца  обломки  крышки.  Оба
работали молча, лишь изредка перекидываясь короткими фразами.
     Открыв окно,  Кирилка услыхал повизгивание пилы и очень удивился.
Заспанный,  с всклоченными волосами,  не умываясь, он вскочил во двор.
На крыльце он остановился,  еще более удивляясь увиденному.  Дедушка и
внук Ильины сами ремонтировали колодец.
     Кирилка даже забыл о вчерашней таинственной бутылке.
     Ему было  известно,  что  старик Ильин по специальности - токарь.
Чего же он берется за дело плотника?  Но больше его поразило то, что в
ремонте  колодца  принимал  участие  очкастый Илюшка.  К очкам Кирилка
относился с презрением.
     Осторожно, чтобы  не  быть замеченным,  Кирилка шаг за шагом стал
подвигаться к колодцу.  Вначале ему захотелось побежать  к  ребятам  и
сообщить  им  о  ремонте колодца,  но он вспомнил,  что еще рано и все
спят.
     Остановившись у колодца, Кирилка с уважением посмотрел на Степана
Егоровича и застенчиво поздоровался.  Старик ответил на приветствие. В
это  время он уже обстругивал доски рубанком и прилаживал их к выемкам
сруба. Когда доска не подходила он расчищал выемку долотом.
     - Я  думал,  что  вы  токарь,  - сказал Кирилка.  - А вы плотник.
Значит, мать мне неправильно сказала.
     - Почему неправильно? Правильно, токарь, но и плотничать умею.
     - Дедушка,  а дайте мне тоже что-нибудь поделать,  - нерешительно
попросил Кирилка, не без зависти наблюдая, как работает Илюшка.
     Степан Егорович с улыбкой посмотрел на Кирилку.
     - Поделать?  Что же тебе дать?..  Вот,  пожалуй,  возьми гвозди и
затупи.
     - А зачем их тупить? - спросил Кирилка, подумав, что старик Ильин
смеется над ним.
     - Чтобы они доски не раскалывали. Вбивать в самые концы придется,
да и поперечины у нас тонкие.  Тупой гвоздь самую  тонкую  дощечку  не
расколет. Век живи - век учись!
     Вскоре новая  крышка  была   готова.   Степан   Егорович   собрал
инструменты и ушел домой.  Илюша принялся подбирать стружки и щепки, а
Кирилка молча ему помогал.  Он как-то стеснялся  первым  заговорить  с
новым товарищем. Нарушил молчание Илюша Ильин.
     - Ты чего так рано поднялся?
     - А я всегда так встаю.  Мать на работу уходит, и я встаю. Скучно
спать...
     - Я  тоже  не  люблю  спать,  - сказал Илюша.  - Лучше что-нибудь
делать и придумывать. Ты любишь придумывать?
     - Люблю.
     - А чего ты придумываешь?
     - Да разное... А вот вчера я не придумал, а нашел.
     - Что нашел?
     - Это  пока  тайна,  -  сказал Кирилка,  хотя его так и подмывало
рассказать о бутылке.
     - Ну, у меня есть тайна почище твоей!
     - Какая? - спросил Кирилка.
     - Не скажу.  Если сказать,  то какая же это будет тайна! А ты что
нашел?
     - Ишь какой хитрый? Скажи ты первый, тогда и я скажу.
     Мучимые любопытством, мальчики стояли у колодца и посматривали по
сторонам.  Сказать по правде,  они не очень-то верили друг другу. В их
жизни бывало множество всевозможных тайн,  но в конце концов эти тайны
чаще  всего  оказывались  пустяковыми.  А  сейчас  каждый из мальчиков
считал свою тайну более важной.
     На втором этаже отворилось окно, и мать позвала Илюшу завтракать.
     - Я пошел, - сказал Илюша.
     - Так не скажешь? - крикнул ему вслед Кирилка.
     - Потом... может быть...
     На этом их разговор и закончился. Кирилка даже обиделся. Уж лучше
бы сейчас все рассказать друг другу, а потом вместе действовать.
     Хотя Кирилка и не любил мальчишек в очках, но Илюшка ему все-таки
нравился. "Он молодец, работает как настоящий мастер, - думал Кирилка.
-  Ему,  пожалуй,  стоят рассказать о бутылке..." Он посмотрел на окна
квартиры Ильиных и пошел домой,  чтобы еще раз взглянуть  на  странное
письмо, найденное в бутылке.

ПИСЬМО

     Письмо это было действительно странным.
     Вернувшись накануне вечером домой,  Кирилка  осторожно  откупорил
найденную  бутылку  и вытащил из нее свернутый в трубочку лист бумаги.
Печатными буквами на листе было написано:
     "Это письмо  пишет  старый  моряк,  капитан  корабля  "Одинокий",
потерпевшего бедствие у острова Нового.  Ни на одной  карте  остров  с
таким названием не значится. Мне нужны смелые люди, которые бы помогли
снять "Одинокого" со скал.  Тот,  кому  попадется  мое  письмо  и  кто
захочет мне помочь, пусть разыщет в одном из русских портов на причале
буквы Б.О.Н.
                                             Капитан Безымянный"
     Ничего не понимая, Кирилка несколько раз перечитал письмо. Трудно
было  поверить  в  серьезность  письма,  и  все-таки Кирилку разбирало
любопытство.  А вдруг эта бутылка уже много лет находилась в воде?  По
крайней мере, тины и грязи на ней было густо-густо. И вдруг он в самом
деле раскроет какую-нибудь особенную и важную загадку?!
     Но где разыскивать эти странные буквы "Б.  О. Н." и что они могут
обозначать?  Кирилка  еще  раз  перечитал  письмо.  Непонятно!  "Нужно
вечером  посоветоваться  с  Илюшкой,  -  решил  он и стал собираться в
школу. - Можно поехать на лодке в город и осмотреть все причалы".
     Вечером ребята  играли  в "десять палочек".  Подброшенные доской,
словно трамплином,  палочки вспугнутой воробьиной  стаей  стремительно
взлетали  вверх.  Пока  Гриня,  который  "водил",  собирал  палочки  и
укладывал их на доску,  ребята разбегались кто куда -  в  подъезды,  в
сараи, за поленницы.
     Кирилка играть решительно отказался.  Он поджидал Илюшу,  но  тот
почему-то во двор не выходил.
     - Катя,  - позвал  Кирилка  тихонько,  чтобы  не  слышали  другие
ребята, - поедем со мной на лодке. У меня одно дело есть...
     - Какое дело?
     - Есть. Тайна. Только никому не говори.
     - Да ну тебя! - отмахнулась Катя.
     И оскорбленный  Кирилка,  томимый раздумьями,  один отправился на
реку.
     Гриня осторожно,   то   и  дело  оглядываясь,  бродил  по  двору,
разыскивая ребят.
     - Павлик! - кричал он и бежал к доске "застукать" найденного.
     Павлик вышел,  а Гриня продолжал искать  остальных.  Но  едва  он
дошел до подъезда, как из-за забора выскочил Вовка и с разбегу прыгнул
на конец доски.  Палочки снова взвились вверх. Вовка и "освобожденный"
Павлик моментально скрылись.
     Потом на доску прыгнул Игорь,  потом - Павлик я  опять  -  Вовка.
Гриня  каждый  раз  собирал палочки,  а в глазах его уже стояли слезы.
Однажды он сумел всех разыскать.  Оставалась одна  Катя.  Отходить  от
доски  было  опасно,  и Гриня выжидательно стоял около нее,  бдительно
вглядываясь во все концы двора.
     - Что же ты стоишь на одном месте?! - кричали ребята. - Разве это
игра! Так ты ее до утра не найдешь!
     Наводящий отошел  в  одну  сторону,  а  Катя  появилась с другой.
Заметив девочку,  он ринулся к доске,  но не успел.  Кати  ударила  по
доске, палочки рассыпались. Гриня заспорил, доказывая, что он подбежал
раньше.  Ему было обидно.  Когда уже все ребята были найдены, девчонка
вдруг оказалась сноровистее его.
     - Не по правилам,  - дрожащим голосом протестовал Гриня.  - Я так
играть не буду!
     - Отнаводись, - требовали ребята. - Отнаводись!
     Но Гриня в слезах ушел домой,  а ребята постановили: Гриню больше
в игры не принимать и вообще никаких дел с ним не иметь.
     - Этот хныкало всегда все испортит, - сказал Вовка.
     Кате было жалко Гриню.  По что сделаешь,  если он  расплакался  и
ушел домой?
     - Я тоже играть не буду,  - заявила Катя и подумала:  "Лучше бы с
Кирилкой на лодке поехать. Только врет он, никакой тайны у него нет".
     А Кирилка между тем с горькой обидой на Катю неторопливо плыл  на
лодке вдоль берега,  внимательно всматриваясь в причальную стенку.  Он
то и дело вытаскивал письмо и  перечитывал  его.  А  вдруг  он  увидит
таинственные буквы "Б.О.Н."?  Ему очень хотелось их увидеть. Вот тогда
Катя пожалеет, что не поверила ему! И в самом деле, почему так жестоко
относятся девочки к мальчикам, в них влюбленным?

ПРЕРВАННЫЕ МЕЧТЫ

     Несколько дней    капитан    Безымянный   томился   в   горестном
одиночестве.  Он чего-то ожидал.  Теперь  он  все  чаще  покидал  свой
корабль, выезжая на шлюпке рыбачить и охотиться.
     Потом он занялся и увлекся вычерчиванием карты острова Нового. Но
и   это  занятие  скоро  наскучило.  Все  чаще  и  чаще  стал  капитан
задумываться над тем,  как ему  отремонтировать  и  спустить  на  воду
"Одинокого".
     Для этого нужны верные товарищи,  умелые и отважные моряки. Но их
у капитана Безымянного не было.  Капитан,  казалось, ожидал их. Выходя
на палубу,  он всматривался в  морскую  даль,  словно  моряки-товарищи
должны были подняться на берег из пены волн.
     В судовом журнале капитан Безымянный записывал:
     "Выбросил в   море   вторую  бутылку.  На  острове  Новом  одному
оставаться очень тяжело и тоскливо".
     "Еще одна   бутылка  скрылась  в  океанских  волнах.  Но  и  она,
наверное, пропадет, как первая и вторая. Что бы такое придумать?"
     Вскоре судовой журнал тоже наскучил и был заброшен.  За несколько
дней в нем не появилось ни одной записи.
     Однажды капитан  сидел на берегу и размышлял.  Он мечтал о спуске
"Одинокого",  о славных далеких рейсах, о борьбе со штормами, об охоте
на  китов  и белых медведей.  Гордому и независимому,  ему не хотелось
возвращаться на материк и признаться людям в своем бессилии и в  тоске
одиночества.  Ему нужны были товарищи, такие же отверженные и такие же
отважные, как он сам.
     "Одинокий" возвышался своими бортами за его спиной. Недвижимый, с
оголенным днищем,  обросшим ракушками и застарелой тиной,  корабль уже
казался капитану жалким и почти ненужным.
     "Или, может быть, забросить эту трудную затею со спуском корабля?
- раздумывал капитан Безымянный.  - Стать сухопутным путешественником,
организовать поход в глубь  какой-нибудь  малоисследованной  страны  и
открыть залежи редких металлов".
     И вдруг размышления капитана Безымянного были прерваны.

НА ВОДНОЙ СТАНЦИИ

     Владимир Павлович, преподаватель физики, был страстным яхтсменом.
Многие  свободные  часы он проводил на водной станции или тренировался
на яхте.  Водил он яхту умело, очень красиво, и часто на соревнованиях
завоевывал  первенство города.  Говорили,  что скоро он будет мастером
спорта.
     Это был  высокий,  чуть  прихрамывающий человек с добрым взглядом
больших и веселых глаз.  Ребята знали,  что во  время  войны  Владимир
Павлович служил в артиллерии и несколько раз был ранен.
     В тот вечер, когда Кирилка пытался разгадать тайну букв "Б.О.Н.",
Владимир Павлович повстречался с ним.
     Круто развернувшись,  яхта Владимира Павловича оказалась рядом  с
лодкой Кирилки.
     Учитель был в желтой  кожаной  куртке  и  без  кепки.  Он  только
поздней осенью надевал шляпу,  а с мая уже ходил с непокрытой головой.
И даже за это ребята его уважали.
     - Ты куда, Кирик? - крикнул учитель.
     - Никуда, - смущенно ответил Кирилка. - Так просто...
     Ветер был слабый,  и яхта плыла очень медленно. Владимир Павлович
то натягивал, то ослаблял шкоты.
     - Давай соревноваться,  - шутливо предложил Владимир Павлович.  -
Сейчас ветра нет, и силы у нас почти равные.
     Кирилка поднатужился  и  несколько  раз  ударил  веслами по воде.
Лодка рванулась вперед, сразу оставив яхту позади.
     - Ого, да ты заправский гребец! - воскликнул Владимир Павлович.
     Польщенный Кирилка опустил весла. У него вдруг возникла мысль: "А
что если показать письмо Владимиру Павловичу?"
     - Я тут одно письмо нашел в бутылке,  - начал он нерешительно.  -
Посмотрите, что это такое!
     Яхта и лодка сошлись бортами.
     - Это что-то любопытное,  - пробормотал Владимир Павлович,  читая
письмо. - Времена Жюля Верна и капитана Гранта давно, конечно, прошли,
но... Подожди, то такое бон?
     - Боны - это скрепленные бревна, - с готовностью пояснил Кирилка.
     - Правильно,  бревна, - подтвердил Владимир Павлович и добавил: -
И бумажные деньги в коллекции.  Но только эти  буквы  я  действительно
видел  на  причале.  И вот где:  на нашей водной станции.  Я еще долго
думал, что они могут обозначать. Но никто мне толком объяснить не мог.
     Спустя минут  двадцать яхта и лодка борт о борт подплыли к водной
станции.  В гавани и на площадке было тихо.  Яхты стояли на якорях  со
свернутыми парусами.
     Кирилка редко бывал здесь, но водная станция ему очень нравилась.
Над  маленьким  голубым  зданием  станции с двумя башенками развевался
флаг, который можно было спустить и снова поднять. В праздники станция
украшалась разноцветными флагами и вымпелами.  Гавань была защищена от
ветра и волн высоким молом.  В гавани стояли моторные катера,  яхты  и
лодки самых разнообразных форм и окрасок.
     Мачты, паруса,  флаги, запахи краски и смолы - все это напоминало
о  море и тревожило воображение Кирилки,  хотя моря он никогда в своей
жизни еще не видел.
     - Буквы там,  у причала старого мола, - сказал Владимир Павлович.
- Поедем, посмотрим!
     В самом  деле,  на  ветхом  брусе  причала  черной  краской  были
выведены три буквы: Б.О.Н.
     У Кирилки  от  волнения  по  телу  даже дрожь пробежала.  Значит,
какая-то правда заключалась в найденном им письме!
     На причале     заброшенного     мола    стоял    мальчуган    лет
десяти-одиннадцати и с любопытством смотрел на спаренные яхту и лодку.
     - Прохор!  -  крикнул Владимир Павлович.  - Не знаешь ли ты,  кто
написал эти буквы?
     - Не знаю, - равнодушно ответил мальчик.
     - А давно они написаны?
     Прохор тотчас лег на причал и сверху посмотрел на буквы
     - Не знаю,  - опять сказал он. - Наверное, давно. Тут на причалах
много  разных букв и слов пишут.  Только причалы пачкают.  Отец каждый
раз ругается за это...
     - Завтра  я у его отца узнаю.  Он здесь,  на станции работает,  -
сказал Владимир Павлович и отправился ставить яхту в гавань.

ПРОХОР

     Прохор был  сыном  капитана  гавани  водной   станции,   инвалида
Отечественной войны Мыркина, в прошлом - боцмана торгового флота.
     С некоторых пор Прохор Мыркин считал себя несчастным.
     Однажды выдался  такой неудачный день,  когда Прохор не поладил с
учительницей по математике,  обиделся на  отца,  поссорился  со  своим
дружком  Тошкой  и  в  сердцах прогнал из дому ни в чем не повинного и
ластившегося к нему старого и доброго кота Шкипера.
     Причины его  раздоров  с  людьми  были  разные.  Какую-то  скобку
поставил не там, где нужно, - отметка по математике снижена до тройки.
Взял новую лодку без спросу - отец отругал.  И еще этот Тошка вяжется,
зовет на сбор, а Прохору не хочется идти - в прошлый раз на сборе было
очень  скучно.  Вожатый  затянул  беседу на целый час.  Как себя нужно
вести да что делать.  А пионеры на сборе так ничего  и  не  делали,  а
только зевали и ожидали, когда беседа закончится. Что же касается кота
Шкипера,  то он ни в чем не виноват и даже последнее время на клетку с
чечеткой не поглядывает. Прохор и сам знает об этом, и кота он прогнал
так просто, сгоряча.
     Прохор жил  в  маленьком  домике  возле  водной станции.  Станция
находилась на берегу большой реки между городом и поселком затона.  На
огромный  пляж,  раскинувшийся  рядом  со  станцией,  в  летнее  время
приходили сотни и тысячи горожан.  А Прохор на пляж  и  на  купающихся
смотрел  почти с презрением.  Ему было прямо-таки противно забредать в
воду с берега и булькаться на полуметровой глубине.  Если ему хотелось
выкупаться, он бросался в воду с причала.
     Сейчас он тоже был не против нырнуть  с  причала,  но  побаивался
матери - время купаний не наступило.
     Когда Владимир Павлович уехал  в  гавань  ставить  яхту,  Кирилка
поплевал на ладони,  оттолкнул лодку от причала и взялся за весла.  Он
был уверен,  что теперь с Владимиром Павловичем  они  разгадают  тайну
загадочных букв.
     Вдруг Кирилка услышал голос с берега. Кричал тот самый мальчишка,
которого физик назвал Прохором.
     - Эй, подожди! Мальчик, вернись! Я тебе что-то скажу...
     Кирилка перестал грести. В самом деле, Прохор обращался к нему.
     - Чего тебе?  - крикнул Кирилка,  толкая лодку кормой  вперед,  к
причалу.
     Прохор присел на корточки и тихо спросил:
     - Кто вам сказал про бон?
     - А тебе какое дело?
     - Я тоже что-то знаю,  - не обижаясь на Кирилку, сказал Прохор. -
У меня письмо есть. В бутылке нашел.
     - Врешь!
     - Есть, вот честное слово есть письмо.
     Хотя Кирилка и сказал "врешь", но нужно было верить. Ведь он тоже
нашел письмо в бутылке.
     Ловко забравшись на причал, Кирилка сказал:
     - Покажи!
     - Сам покажи.
     - Нет, ты первый.
     - У меня оно дома,  - сказал Прохор, - А если я пойду домой, меня
больше не пустят на улицу.
     - А что там написано, в твоем письме?
     Прохор нахмурился и, некоторое время помолчав, сказал:
     - Многое написано.  Только ты не говори, пока мы всего не узнаем.
Там какой-то капитан Безымянный писал...
     "Правильно -   Безымянный.   Он   знает",  -  подумал  Кирилка  и
нетерпеливо спросил:
     - Так что там написано?
     - У меня два письма,  - доверительно полушепотом сказал Прохор. -
Во  втором  письме написано,  что нужно выехать на ближайший остров от
букв Б.О.Н.
     - А где ты взял второе письмо? Тоже в бутылке?
     - Нет,  тут на причале нашел,  у  самых  букв.  Вы  с  Владимиром
Павловичем опоздали.
     - А где же тут ближайший остров?
     - Может  быть,  вот этот,  - показал Прохор на песчаный островок,
поросший ивой,  и который называли  "кошкой".  -  Нужно  найти  старое
дерево - в том дереве что-то есть.
     - Что  есть?  На  этой  кошке  и  деревьев-то  никаких  нету,   -
усмехнулся Кирилка. - Там только кусты.
     - Не знаю,  - пожал плечами Прохор.  - Там есть старые бревна. Их
песком замыло. Поедем вместе, поищем!
     - Поедем, - согласился Кирилка. - Я завтра к тебе пораньше приеду
и поедем.
     В это время послышался женский голос:
     - Прохор, куда ты запропастился! Иди ужинать и спать пора!
     Забавным показался  Кирилке  этот  немножко   угрюмый   мальчуган
Прохор.   Новые   друзья   расстались,  договорившись  встретиться  на
следующий день.

КЛАДОВАЯ-МАСТЕРСКАЯ

     На другой день все ребята решили пойти на  стадион.  О  вчерашнем
уговоре  - не принимать Гриню в игры - они,  вероятно,  забыли бы,  но
злопамятный Вовка сказал Грине:
     - А  ты  куда?  Наводить  вчера не хотел,  а теперь опять лезешь!
Можешь идти без нас.
     Ребята промолчали.   Гриня  остался  во  дворе.  Так  он  лишился
товарищей.
     Он сидел  на  крыльце  и,  переживая  свое  горькое  одиночество,
смотрел на малышей,  играющих у ящика с  песком.  Что  ему  оставалось
делать?  Стряпать  с  малышами  в  жестяных формочках песочные пироги?
Скакать на одной ножке по расчерченным на земле "классам"? Нет, это не
для него, не мужское занятие!
     Первоклассница Света затеяла с малышами  какую-то  игру  в  "Царя
Гороха".  Андрейка,  Маринка и Танечка, подходя к Свете, которая важно
восседала на крыльце, нестройно говорили:
     - Здравствуй, царь гороховый!
     - Не гороховый,  а Горох,  - поучала Света. - Здравствуйте, милые
дети! Где вы были?
     "Шуты гороховые,  - презрительно усмехнулся  Гриня.  -  Придумали
игру.  Был бы тут настоящий царь или хоть какой-нибудь капиталист,  он
бы показал вам "милых детей"!
     Во двор вышел Илюша Ильин.  Он был в зеленом лыжном костюме и без
шапки.
     "Он ни с кем не дружит,  и ему,  наверное, тоже плохо, как мне, -
подумал Гриня. - Это потому, что у него очки".
     - Ты почему не ушел с ребятами?  - спросил Илюша у Грини.  В окно
он видел, как ребята отправились на стадион.
     - Сам  не захотел,  - сдавленным обидой голосом ответил Гриня.  -
Кирилка тоже не пошел. Скучно с ними...
     - А одному не скучно?
     - Скучно, - признался Гриня. - А тебе?
     - Нет. У меня всяких дел гора!
     Гриня недоверчиво  посмотрел  на   нового   жильца   и   подумал:
"Хвастаешься!  Какие  у  тебя могут быть дела!" Подумал,  но ничего не
сказал.
     К Илюше подбежали Андрейка и Маринка.
     - Знаешь,  Илюша,  - возбужденно говорила Маринка,  - мы ходили с
мамой  в  магазин  и  что видели!  На балконе стояла большущая собака,
двумя ногами на полу, а двумя ногами на перекладинке. Совсем как люди!
     - Как человек,  - солидно поправил Андрейка.  - Правда, правда!..
Илюша, сделай стрелку! Ведь ты обещал...
     Илюша присел на скамейку.
     - Ищи палочку,  только потолще,  - сказал он и достал из  кармана
перочинный ножик.
     Андрейка притащил трухлявую щепку.
     - Какая же из этого будет стрела,  - укоризненно сказал Илюша.  -
На растопку для печки и то не годится.  Ох ты, Андрей! - И он пошел на
розыски сам.
     - А зачем тебе стрелка? - спросил Гриня.
     - Стрелять, конечно, - ответил Андрейка.
     - А где лук?
     - Илюша умеет такие стрелки делать,  что они и без лука стреляют,
- не без гордости заявил Андрейка.
     В самом деле,  Илюша очень ловко выстругал стрелу,  хвост которой
был похож на широкую лопатку.  На середине стрелы он  сделал  зарубку.
Потом вытащил из кармана веревочку и привязал ее к прутику. Получилось
что-то вроде кнутика с узелком на конце.
     Гриня смотрел  и  удивлялся.  Нет,  пожалуй,  такую  хорошенькую,
гладенькую стрелку ему не сделать. Он нетерпеливо ожидал, что из всего
этого получится.
     Илюша продел веревочку в зарубку стрелы.  Одной рукой  он  держал
стрелу за лопаточку,  а другой натянул кнутик. Качнувшись два раза, на
третий он резко выбросил руку с  кнутиком  вверх  и  тут  же  отпустил
стрелу.
     Малыши ахнули и задрали головы.  Стрела взвилась,  да так высоко,
что вскоре скрылась из виду. Гриня не верил своим глазам. Даже из лука
так высоко стрелы никогда не летали.
     Стрелка вдруг снова показалась. Теперь она стремительно падала.
     - На улицу! На улицу! - закричал Андрейка, и малыши устремились к
воротам.
     - А где Кирилка?  -  спросил  Илюша,  вспомнив  о  договоренности
раскрыть тайны.
     - Не знаю,  - ответил Гриня.  - Наверное, опять на лодке уехал. Я
вчера слышал,  как он Катьку звал.  Про какую-то тайну ей шептал.  Он,
дурак, в Катьку влюбился. Ха-ха-ха! Только ты молчи!
     Илюша усмехнулся.  "Вот так тайна!  - подумал он о Кирилке.  - Но
ведь он  говорил,  что  что-то  нашел.  Может  быть,  письмо  от  этой
девчонки? Чего же тут интересного?"
     - Давай,  Гриня,  построим пароход, - предложил Илюша, - большой,
как настоящий!
     В это время появился Андрейка. Он торжественно нес возвратившуюся
из поднебесья стрелу. Услыхав слова брата, он подсказал:
     - Да, пароход, и с трубой!
     - С капитанским мостиком,  со штурвалом, с телеграфом,- продолжал
Илюша.
     - Телеграф на почте,  - недоумевающе сказал Андрейка.  - Зачем на
пароходе телеграф?
     Гриня, видимо,  тоже не понимал,  к чему на пароходе телеграф. Он
знал, что на кораблях бывает радио.
     - Это совсем другое,  - объяснил Илюша. - На каждом пароходе есть
телеграф, чтобы команды в машинное отделение с мостика передавать.
     ...В разные  времена  жили  на  свете разные изобретатели.  О них
Илюша читал в книгах и журналах. Ползунов, Можайский, Яблочков, Попов,
Эдисон,  Циолковский...  И все они,  кажется,  изобрели и открыли, так
что,  пожалуй, теперь и изобретать нечего. Есть и самолеты и подводные
лодки,  электричество  и радио,  телефон и кино,  реактивные самолеты,
атомная энергия и космические корабли.
     Что же  можно  еще  изобрести?  Этот вопрос долго обдумывал Илюша
Ильин.  Вот даже у дедушки Степана Егоровича есть свое  изобретение  -
патрон  для  вывертывания  шпилек.  И дедушке на это изобретение выдан
патент. А Илюша ничего придумать не может.
     Конечно, интересно,    ремонтировать    мотор,   даже   штепсели,
выключатели и дверные замки.  Но еще лучше бы что-нибудь изобрести или
сконструировать!  Можно, например, построить корабль совершенно новой,
невиданной конструкции. И папа на нем стал бы плавать капитаном!
     Но из чего и где такой корабль будешь строить?
     А если пока соорудить маленький корабль во дворе? Но такой, чтобы
на нем было и радио,  и машина,  и компас.  Только вначале нужно,  как
полагается, заготовить чертежи.
     Затея увлекла Илюшу. Она-то и была тайной, которую Илюша пообещал
раскрыть Кирилке.
     - А из чего мы будем строить? - заинтересованно спросил Гриня. Он
был благодарен Илюше.  Пусть ребята его не принимают  играть.  У  него
теперь новый товарищ, Илюша Ильин.
     - Из чего? - повторил вопрос Илюша и ответил: - А из всего. Доски
у нас есть, остальное поищем. Пойдем со мной.
     Они отправились домой к Ильиным.  Андрейка, обрадованный тем, что
скоро у него будет пароход, предложил Маринке "пока" поиграть в другую
игру.
     - Давай  играть  в  магазин.  Знаешь,  как сегодня мы видели.  Ты
будешь покупатель, а я - продаватель...
     Илюша и Гриня,  зайдя в квартиру к Ильиным, оказались в небольшой
кладовой.  Здесь Гриня увидел необычайное.  В квартире, где жил Гриня,
имелась такая же кладовая,  но вся она была завалена каким-то хламом -
ломаными стульями,  корзинами с изношенной  обувью,  дырявой  жестяной
посудой и другими ненужными и скучными вещами.
     У Ильиных  кладовая  выглядела,  как  маленькая   мастерская.   К
деревянному  столу-верстаку были привинчены небольшие слесарные тиски.
На стене висели лучковая пила,  ножовка,  дрель, клуппик для нарезания
винтовой  резьбы  и  прочие  инструменты.  Ящик  у  верстака заполняли
болтики, гайки, детали двигателей, провода.
     - Кто тут работает? - спросил удивленный и восхищенный Гриня.
     - Мы с дедушкой работаем, - спокойно ответил Илюша.
     - Вот здорово!  изумился Гриня,  поворачивая рукоятку тисков. - А
что вы тут делаете?
     - Многое  чего.  Двигатель ремонтируем для моторки.  Ну,  или еще
что-нибудь поломается или испортится - замок, или штепсель, или радио.
Все, что хочешь.
     - И ты ремонтируешь?
     - Конечно.
     "Вот это жизнь!" - восхищенно подумал Гриня. Ему даже не хотелось
уходить из этой чудесной кладовой.

ЗАКЛАДКА КОРАБЛЯ

     - Ты умеешь варить суп? - спросил Илюша.
     Гриня с недоумением посмотрел на товарища.
     - Какой суп?
     - Обыкновенный, из мяса с картошкой.
     - Не знаю, не пробовал, - признался Гриня. - А зачем его варить?
     - Вот чудак,  - рассмеялся Илюша.  - Зачем варят суп?  Для обеда,
конечно. Вы разве не обедаете?
     - Почему не обедаем.  Только я варить  не  пробовал,  -  повторил
Гриня.
     - Ну ладно,  ты пока подожди,  поделай что-нибудь,  а я пойду  на
кухню,  приготовлю.  Мама велела, чтобы к приходу дедушки с работы все
было готово к обеду. Я быстро управлюсь.
     Илюша ушел,  а  Гриня  растерянно посмотрел ему вслед.  "Даже суп
варит",  -  подумал  он  и  неуверенно  сел  на  скамеечку.   "Поделай
что-нибудь!" - вспомнил он слова Илюши.  - А чего поделать?  Наверное,
этот Илюшка всегда что-то делает".
     Так он   просидел   минут  десять,  с  любопытством  рассматривая
неведомые ему инструменты.  Но  что-нибудь  "поделать"  он  так  и  не
решился.  Гриня  никогда  не  видел,  как нарезают резьбу,  как дрелью
сверлят отверстия.  Дома у Грини были млоток для забивания  гвоздей  и
плоскогубцы, да и то мать их всегда прятала от сына.
     - Гриня, - послышался голос Илюши. - Иди сюда!
     Гриня вошел   в   кухню.   На   столе  стояла  большая  кастрюля,
наполненная  водой.  На  доске  лежал  очищенный  и  мелко  нарезанный
картофель.  Илюша,  стоя  на коленях перед табуреткой,  сосредоточенно
копался в разобранной плитке.
     - Что-то случилось, - сокрушенно сказал он. - Контакта нет. Ну-ка
подержи корпус, а я проверю... Спираль надо новую...
     - А ты совсем не доломаешь? - боязливо спросил Гриня.
     - Ну вот еще,  не в первый раз.  Тут только  нужно  замыкания  не
сделать.
     "Я бы,  наверное,  это самое  замыкание  обязательно  сделал",  -
подумал про себя Гриня.
     - Нашел!  - воскликнул Илюша.  - Вот  разъединились.  Сейчас  все
будет в порядке!
     Через минуту он включил вилку в штепсель и поднес руку к спирали.
     - Греет,  -  сказал  он удовлетворенно и вытащил вилку.  - Теперь
соберем, закрепим и дело с концом. Вот так, завинчивай эту гаечку!
     Гриня принялся завинчивать маленьким ключиком гайку, но она никак
не садилась на резьбу.
     - Не   лезет,   -   голосом,  в  котором  звучала  беспомощность,
пробормотал Гриня.
     - Не  лезет,  -  передразнил  его Илюша.  - Ты же не в ту сторону
завертываешь.  Гайка завинчивается по часовой стрелке. А так тебе и до
завтра не завернуть, эх ты, слесарь-механик!
     Но Гриня не обиделся.  Он,  конечно,  не знал, что дедушка Степан
Егорович,  когда у Илюши что-нибудь не клеилось,  точно так же говорил
ему: "Эх ты, слесарь-механик!". И случалось это нередко.
     Наконец кастрюля  с  будущим  супом  была водворена на плитку,  а
друзья вернулись в мастерскую.
     Илюша принес свернутый в трубку лист плотной бумаги.
     - Это что? - спросил Гриня.
     - Чертеж.  По нему будем строить пароход,  как полагается.  Вчера
весь вечер чертил.
     Мальчики долго рассматривали чертеж. Илюша объяснял:
     - Это машинное отделение.  Дальше - трюм,  каюта.  Здесь палубные
надстройки, капитанский мостик. Тут проходит рулевое управление...
     Грине хотелось во все это верить, и в то же время он не верил.
     - Нам так не построить....
     - Захотим - построим!  - сказал Илюша и торжественно  добавил:  -
Сегодня  будем  закладывать  наш  корабль  и назовем его...  "Северный
полюс".
     - Ладно,  -  сказал  ликующе  Гриня.  - Только ты других ребят не
принимай.
     ...Со стадиона  ребята  возвращались  в  одиночку и по двое.  Они
видели,  как Гриня и новый  жилец  Илюшка  Ильин  во  дворе  за  домом
зачем-то измеряли землю,  расчерчивали ее и врывали столбики. Илюша то
и дело заглядывал в какой-то лист бумаги, лежавший тут же на земле.
     Любопытство разбирало ребят. Но они понимали, что сами отказались
играть с Гриней, и теперь первыми не хотели идти на сближение.
     Павлик пытался  разузнать все у малышей,  но те молчали.  Илюша и
Гриня их предупредили: иначе они никакого парохода не увидят.
     Пробовала заговорить с Гриней Катя,  но безуспешно.  Гриня сделал
вид,  что не слышит ее. А новый мальчик казался Кате очень серьезным и
неприступным. К нему она даже подойти не решалась.
     - Раз он с Гриней знается, мы его тоже к себе не будем принимать,
-  заявил  Вовка,  но  остальные  ребята  отнеслись  к  его словам без
сочувствия.
     - А куда пропал Кирилка? - спросил Павлик.
     - Не знаю, - ответила Катя. - А без него скучно...
     Небо давно сплошь обложило серыми унылыми тучами. Полил дождь.
     Илюша собрал инструменты в  ящик  и  позвал  Андрейку  и  Маринку
домой. Гриня тоже ушел к Ильиным.
     Ребята молча смотрели вслед Грине и втайне завидовали ему.

НА ОСТРОВЕ

     Кирилка на стадион с ребятами не ходил.  Но и во дворе  его  весь
день не было. Куда же он действительно пропал?
     Но ведь мы помним,  что он  договорился  с  Прохором  поехать  на
остров.
     День был теплый,  почти безветренный,  хотя и пасмурный.  Кирилка
приехал  на  водную  станцию  к  Прохору на трамвае.  Он застал своего
нового товарища  за  подготовкой  к  экспедиции.  Так  Прохор  называл
поездку на остров для разгадки таинственных букв Б.О.Н.
     На дне старой шлюпки,  которую Прохор  взял  на  водной  станции,
лежали топор, лопата, веревки.
     - Снаряжение готово,  - торжественно доложил Прохор. - Вот только
провизии нету. Ты ничего не захватил?
     - А чего нужно было захватить?
     - Ну, провизию для экспедиции. Консервы, сухие фрукты, шохолад.
     Кирилка удивленно взглянул на приятеля.
     - Фрукты... шоколад? А где их взять?
     - Где взять!  - Прохор безнадежно махнул рукой.  - Подожди, может
быть, я что-нибудь достану.
     И он убежал домой.  Кирилка остался ждать, раздумывая, где Прохор
может раздобыть шоколад.
     Вскоре Прохор вернулся.  Он принес небольшой сверточек  -  что-то
завернутое в газету.
     - Отплываем,  - сказал он,  залезая в шлюпку. - Отдать концы! - А
сам подумал: "Пока отец не увидел".
     Шлюпка отчалила.  Сначала за  веслами  сидел  Кирилка.  Когда  он
утомился,  его  сменил Прохор.  Ребята спешили пересечь фарватер,  где
было очень сильное течение и проходило много пароходов и катеров.
     Когда фарватер остался позади, а Прохор все еще продолжал грести,
Кирилка тихонько развернул сверток.  Но ни консервов,  ни шоколада там
не оказалось, а были два куска черного хлеба и небольшая булка.
     - Это и есть провизия? - с усмешкой спросил Кирилка.
     - А  что  же  еще!  - недовольно и в то же время смущенно ответил
Прохор. - Что едят, то и есть провизия.
     Шлюпка уже  приближалась  к  островку.  Весла  то и дело касались
твердого песчаного дна.
     Сейчас нужно  исследовать  остров  и  составить  план,  -  сказал
Прохор.
     - Какой план?
     - План действий, ну все равно - поисков.
     - А  зачем остров исследовать?  Он уже исследован-переисследован.
Тут летом по воскресеньям сотни людей бывают.
     - Мало ли кто тут бывает,  - возмутился Прохор.  - Какое нам дело
до других людей! У нас совсем другая цель...
     "План, так   план,   исследовать,  так  исследовать",  -  подумал
Кирилка.  Практичный по натуре, он снисходительно относился к Прохору,
который  был младше его.  В то же время он чувствовал,  что с Прохором
дружить интересно.
     Не дойдя до берега метров пять,  шлюпка врезалась в песчаное дно.
Пришлось снять ботинки,  выбраться в воду и подтягивать шлюпку руками.
Но  дотащить  ее  до  самого  берега  так  и  не удалось - шлюпка была
тяжелая.
     Островок, небольшой,  низкий, густо поросший ивой, был совершенно
необитаем. Друзья перетащили "снаряжение и провизию" на берег. Кирилка
предложил  сразу  приниматься  за дело,  то есть за поиски.  Но Прохор
воспротивился. Он сказал, что прежде необходимо оборудовать лагерь.
     Но как  его оборудовать,  этот лагерь,  если вокруг,  кроме голых
ивовых кустов,  ничего нет?! Они соорудили что-то вроде шалаша. Стенки
шалаша  были  жиденькие,  насквозь просвечивали и не спасли бы даже от
самого слабенького дождя. И все же Прохор остался лагерем доволен.
     - Теперь нужно разжечь костер! - сказал он.
     Но у Кирилки спичек не было,  а Прохор, собираясь в экспедицию, о
них даже не вспомнил. Так от костра пришлось отказаться.
     - Время идет,  - сказал Кирилка,  которому  не  терпелось  начать
поиски. - Давай искать!
     - Сначала пообедаем, - сказал Прохор, развертывая хлеб и булку.
     Обед! Кирилка усмехнулся, но охотно взялся за хлеб.
     Перекусив, мальчики  вылезли  из   шалаша.   При   этом   Кирилка
неосторожно задел ногой стойку, и шалаш обрушился. Прохор рассердился.
     - Да брось ты этот лагерь!  - в  сердцах  крикнул  Кирилка.  -  В
следующий раз приедем и хороший построим.  Поздно уже, а мы все еще не
искали.
     Он взял топор и пошел по берегу, отыскивая глазами бревна.
     - А я пойду исследовать,  - угрюмо произнес Прохор  и  скрылся  в
кустарнике.

ОТРЕЗАННЫЕ ОТ МИРА

     "Чудак этот  Прохор,  -  размышлял  Кирилка,  подойдя  к  бревну,
наполовину замытому песком.  - План,  лагерь, исследования... Конечно,
все это хорошо, интересно, но в другое время. А сейчас уже скоро домой
нужно ехать".
     Он осмотрел   бревно,   надеясь   отыскать   в  нем  какое-нибудь
отверстие.  Однако никаких  отверстий  не  было.  Тогда  Кирилка  стал
топором простукивать бревна. Но и это оказалось бесполезным.
     - Попробуем порубить,  - вслух сказал Кирилка  и  острием  топора
вкось ударил по бревну. Со второго удара от бревна отскочила щепка.
     В разных местах  Кирилка  рубил,  ковырял,  раскалывал  бревно  и
вскоре убедился, что трудится он без толку. Он осмотрел второе, третье
бревна.  Они были такие же,  как и первое,  без отверстий,  замытые  в
песок. Он порубил и эти бревна.
     Кирилке от работы стало  жарко.  Он  оглянулся:  где  же  Прохор?
Приятеля нигде не было видно. И вдруг, взглянув на реку, Кирилка замер
от страха.  Метрах в пятидесяти от берега,  легко покачиваемая  мелкой
волной, плыла их шлюпка.
     Проклятье! Они не закрепили шлюпку, и прибылой водой ее подняло с
отмели и унесло. Случилось то, чего ребята никак не ожидали.
     - Прохор! - закричал Кирилка. - Прохор, где ты? Лодку унесло!
     Прохор появился не скоро.  Узнав о несчастье,  он едва удержался,
чтобы не зареветь.  Как они теперь переправятся на другую  сторону?  И
главное, что он скажет отцу, потеряв шлюпку?!
     Он стал обвинять во всем Кирилку. А тот, наоборот, винил Прохора.
И друзья моментально поссорились.
     Они разошлись в разные стороны по берегу. В летнее время можно бы
броситься  за  шлюпкой  вплавь.  Но  сейчас,  в мае,  плыть на большое
расстояние нечего было и думать.
     А между  тем  течением  и  ветром  шлюпку  относило  все дальше и
дальше.
     Мальчики опять сошлись и посмотрели друг на друга. Кто их выручит
из беды? Неужели им придется остаться на этом острове на ночь?
     - Будем  ходить по берегу и смотреть.  Может быть,  кто-нибудь на
лодке или на моторке поедет,  - успокаивающе сказал Кирилка.  -  Будем
кричать.
     Прохор уже всхлипывал:
     - Это ты виноват. Нужно было шлюпку привязать...
     - Привязать,  - передразнил его Кирилка.  - Почему же ты  сам  не
привязал? Ведь твоя шлюпка.
     - Шлюпка отцовская,  водной станции...  А ты разве на ней не плыл
сюда?..
     Споря и препираясь,  ребята то расходились,  то снова  сходились.
Вдали  проходили  пароходы  и  катера,  но  докричаться  до  них  было
невозможно.
     Времени, вероятно,  было уже много.  Часов у ребят,  конечно,  не
было, но они знали, что наступил вечер.
     Стал накрапывать  дождь,  рассыпая по реке множество серебристых,
быстро исчезающих колечек. Мальчиков охватило полное уныние.
     - Наверное,  уже  часов  восемь есть,  - сказал Кирилка.  - Давай
теперь настоящий шалаш строить. Может быть, дождь всю ночь будет.
     Мальчики молча  начали  рубить  ветки,  то  и  дело  с  затаенной
надеждой  поглядывая  на  реку.  А  там,  за  рекой,  в  полукилометре
заманчиво виднелся город - высокие дома, березовый бульвар, пароходы и
слева - водная станция с четырехугольными башенками.
     Шалаш вскоре  был  готов.  Ребята  забрались  в него,  но к этому
времени дождь кончился.
     Чтобы подбодрить Прохора, Кирилка сказал:
     - Ничего. Небось капитану Безымянному хуже было.
     Прохор невольно улыбнулся и согласился.
     - Безымянному, ясно дело, хуже. Но и мне попадет. А тебе?
     - Еще как! - признался Кирилка.
     Мальчики сидели,  жевали всухомятку булку и смотрели на притихшую
реку.
     - А что сейчас капитан Безымянный делает, как ты думаешь, Прохор?
- спросил Кирилка, стараясь отвлечь приятеля от горестных мыслей.
     - Откуда я знаю, что он делает, - неохотно ответил Прохор.
     - Безымянный охотится и рыбу ловит,  - сказал Кирилка.  - А у нас
ни ружья,  ни удочек нету.  И лодки теперь  нету.  Вот  если  бы  плот
сколотить! Тогда и на ту сторону переправиться можно...
     - А как его сколотить?  - не очень уверенно,  но не  без  надежды
спросил Прохор.
     - Скатить несколько бревен в воду и сколотить.  Я  читал  книжку.
Такой плот норвежцы сделали и через океан переплыли.
     - А у нас гвоздей нету.
     - Веревкой свяжем или прутьями,  - сказал Кирилка.  - Раньше даже
лодки тонкими прутьями шили.
     При этой  мысли  ребята воспрянули духом.  Они начали отрывать из
песка бревна.  Долго и старательно  работали  они,  пока  отрыли  одно
толстое  бревно.  Но  когда  мальчики  попытались  скатить  бревно  по
отлогому берегу к воде,  то сразу же поняли,  что это им не под  силу.
Прохор снова загрустил.
     - Нужно поискать бревна потоньше, - сказал Кирилка, отирая со лба
пот.
     - А это бревно так и оставим? - спросил Прохор.
     - Ты иди и поищи палку потолще.  Палкой, как рычагом, может быть,
и это бревно сдвинем.  Оно устойчивое на воде будет. А по бокам к нему
тонкие бревна привяжем.
     Увлекшись сооружением плота, ребята совсем забыли о своем горе. А
между  тем уже наступила ночь.  Она была светлая,  как обычно летом на
Севере. И только по розоватой полоске заката между тучами и горизонтом
можно  было догадаться об этом.  Да и река притихла - не было видно на
ней ни буксирных пароходов,  ни  катеров.  Кирилка  только  подумал  о
наступлении ночи, но Прохору ничего не сказал.
     Прохор где-то отыскал и с трудом притащил длинную жердь. Она была
настолько  велика,  что  ее  пришлось  перерубать.  Из  вершины  жерди
получился отличный аншпуг.
     - Рычаг  первого  рода  -  сказал  Кирилка  подкладывая под жердь
толстый обрубок дерева.  Он вспомнил школу,  уроки по физике Владимира
Павловича.   -   Сейчас,  Прохор,  мы  проигрываем  во  времени,  зато
выигрываем в силе.
     Но рычаг  первого  рода  не  помог.  Бревно  было тяжелое,  и как
мальчики ни старались, оно не сдвинулось с места.
     Прохор опять приуныл.
     - Никакой твой рычаг не помогает,  -  плаксиво  сказал  он,  -  а
завтра в школу. Ох и попадет мне!
     - Ладно,  не хнычь! - рассердился Кирилка. - Сам виноват, оставил
лодку  и  пошел чего-то исследовать.  Давай спать,  а завтра из других
бревен плот свяжем.
     Кирилка залез   в  шалаш  и  лег.  Прохор  посидел  на  бревне  в
одиночестве,  потом тоже забрался в шалаш. Вскоре, утомленные, они уже
крепко спали.
     Первым проснулся Кирилка.  Он не стал будить товарища, а вышел на
берег  и  снова  попробовал  сдвинуть  бревно.  Но  оно по-прежнему не
поддавалось.  Тогда Кирилка взял лопату  и  начал  отрывать  из  песка
бревна потоньше.
     Когда поднялся  Прохор,  на  воде  уже  плавали  четыре   бревна,
связанные веревками.
     Вдвоем они скатили  с  берега  еще  два  бревна.  Плот  получился
шаткий,  ненадежный.  Тогда  Кирилка  предложил  два  бревна  положить
сверху,  вторым накатом. На верхних бревнах можно было даже сидеть, не
рискуя вымокнуть в воде.
     Тут ребята вспомнили о веслах.  Надо же было чем-то грести. И они
еще часа два обтесывали свой рычаг, превращая его в весло.
     - Отплываем!  - скомандовал Кирилка, отталкивая плот от берега. -
А летом здесь можно бы долго прожить!
     - А есть-то что бы мы стали?  - возразил Прохор.  -  Сегодня  еще
школу пропустили. И лодку...
     - Лодку поищем. Я тебе помогу, не бойся!
     - Да,   тебе   хорошо   говорить   "не  бойся".  Лодка  не  наша,
яхт-клубная, она дорогая.
     Вода шла  на  прибыль.  И,  хотя  течение  было не сильным,  плот
заметно сносило вверх по реке.
     - Это даже хорошо,  - успокаивал Кирилка друга. - Мы пристанем не
у водной станции, и никто нас не увидит.
     Вдруг Кирилка вскочил.  Плот качнулся,  и Прохор, не удержавшись,
беспомощно взмахнул руками и свалился в воду.  Но он отлично плавал  и
быстро выбрался на плот. Он готов был броситься на Кирилку в драку, но
тот не обращал на приятеля никакого внимания  и  только  показывал  на
едва  видимую  песчаную  отмель.  Прохор  взглянул в ту сторону,  куда
показывал Кирилка,  и, к своему изумлению, увидел лодку, обмелевшую на
песчаной косе. Это была их лодка!
     Обрадованные ребята принялись усиленно грести,  направляя плот  к
отмели.  Они  намучились,  но  когда подплыли к лодке,  то нашли там и
весла,  и уключины.  Прохор сразу подбодрился, хотя возвращение даже и
без потери лодки ничего хорошего ему не предвещало.
     Кирилка, конечно,  тоже обрадовался лодке.  Но в то же время  ему
жалко было бросать плот,  на устройство которого они потратили столько
трудов.
     - Мы  еще  приедем  сюда,  сделаем  плот  и покатаемся!  - сказал
Кирилка,  освобождая веревку от бревен. - А если бы лодку не нашли, то
все равно переправились бы на ту сторону.
     - На лодке лучше, - буркнул в ответ Прохор.
     Не будем,  описывать  возвращение  наших  друзей домой.  Подобные
встречи провинившихся героев с родными,  мы думаем,  и без того хорошо
знакомы читателям.

КАТЯ В БЕДЕ

     Учебный год  подходил  к  концу.  Школьники с нетерпением ожидали
каникул.
     На улице  было удивительно хорошо.  Весеннее солнце и южные ветры
высушили землю.  Кое-где уже начинала проступать  трава.  На  деревьях
набухали  почки.  Воздух  наполнялся свежими,  волнующими и словно еще
неведомыми запахами живительной весны.
     Сидишь, сидишь  за  книгой  и  за  тетрадкой,  и вдруг нестерпимо
захочется выбежать во двор,  а еще лучше - на берег реки,  посмотреть,
как стремительное течение несет к морю обломки деревьев, щепу и клочья
желтоватой ажурной пены.
     После досадного  происшествия  на острове Кирилка больше не ездил
на водную станцию и не встречался с Прохором.  О найденной бутылке и о
капитане  Безымянном он уже начинал забывать.  Сейчас Кирилка стоял на
крыльце и размышлял: "Хорошо Андрейке, никаких забот, никаких уроков".
     - Андрейка, а где Илюша? - спросил Кирилка.
     Он еще не подружился с Илюшей,  никогда не играл с ним, но в душе
очень хотел этого.
     - Уроки учит,  - равнодушно ответил Андрейка, занятый сооружением
подземных ходов в песочном ящике.
     - А чего они с Гриней вчера дома делали?
     - Конструировали,  -  коротко и не без важности произнес Андрейка
совсем непонятное ему слово.
     - Конструировали? А чего они конструировали?
     - Это военная тайна, - так же важно ответил Андрейка.
     - А сейчас он уроки готовит?
     - Готовит. Я же тебе сказал. Не мешай!
     Кирилка поморщился.  Самому  ему учить уроки наскучило.  Хотелось
отдохнуть.
     Из окна  второго  этажа  вылетел  футбольный  мяч и раздался крик
Павлика:  "Держи!" Мяч угадал Кирилке в плечо,  отскочил и запрыгал по
земле.  Кирилка не удержался и ловким ударом ноги поднял его в высокую
"свечку".
     Спустя несколько  минут двор наполнился ребятами.  Разделились на
команды. Начался очередной футбольный матч.
     Илюша, отложив  книгу,  с  интересом  следил  за  игрой  из окна.
Настроение у него было приподнятое.  Послезавтра придет из  рейса,  из
дальнего  плавания папа.  Они не виделись почти полый год.  Папа будет
встречен новостью и,  кроме  того,  большим  событием  в  жизни  семьи
Ильиных.  Новость  -  это  новая квартира,  а большое событие - юбилей
дедушки, пятьдесят лет его работы на производстве.
     Илюша уже  подумывал  выйти  во  двор и присоединиться к ребятам.
Прошло несколько дней,  как Ильины поселились в этом доме, а он еще не
знает здешних ребят. Подумают еще: гордец!
     Внезапный звон  разбитого  стекла  прервал   размышления   Илюши.
Оказывается,  задумавшись,  минуту-две он уже не смотрел на ребят. Что
же случилось?
     Во дворе кто-то крикнул: "В футбол руками не играют!"
     На середине двора с растерянным видом стояла Катя,  и по ее  лицу
было заметно, что она вот-вот расплачется.
     Ребята разбежались.  Лишь Кирилка стоял поодаль, не зная, что ему
делать.
     "Футбольный сезон только начался, а уже разбито второе стекло", -
с огорчением раздумывал он. В прошлый раз, когда стекло разбил Павлик,
сколько шуму было! Теперь, конечно, игра будет окончательно запрещена.
     Кирилке было искренне жаль Катю,  но помочь ей он ничем не мог. А
от одних слов, от утешений какой толк?!
     Катя уже плакала, хотя никто ей ничего не говорил, никто пока еще
ее не ругал.  Из дома даже никто не вышел.  Вероятно,  в квартире, где
разбили стекло, жильцов в это время не было.
     Кате, конечно, достанется от родителей. Где она возьмет деньги на
новое  стекло?  Да  и где найти стекольщика?  Ему за работу тоже нужно
заплатить. Девочка присела на ступеньку крыльца и опустила голову. Что
делать?..
     Андрейка, Маринка,  Таня  окружили  Катю  и  боязливо,  участливо
смотрели  на нее.  Перепуганная,  несчастная,  она сидела и уже громко
рыдала.
     Вдруг она услышала голос:
     - Не плачь. Сейчас что-нибудь придумаем.
     Катя подняла  голову и увидела перед собой мальчика в очках.  Она
узнала его - нового жильца, Андрейкиного старшего брата, Илюшу Ильина.

НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ

     Катя недоверчиво смотрела на Илюшу.
     Что он  может  придумать,  сделать?  Чем  он  поможет Кате?  Даст
деньги?  Но откуда они у него? Да Катя и не захочет брать чужих денег.
Однако  твердые  и  в  то  же  время какие-то очень добрые слова Илюши
приободрили ее. Она молча и виновато смотрела на мальчика.
     - Придумаем, - повторил Плюша. - Андрейка, найди поскорее Гриню!
     Гриня вышел. Мальчики вполголоса о чем-то советовались.
     Минут десять  спустя  Илюша  вынес из дому большой кусок стекла и
ящик с инструментами.  Вместе с Гриней они притащили из сарая  толстый
чурбан  и  приставили  его  к стене под окном.  Взобравшись на чурбан,
Илюша  выломал  оставшиеся  осколки,  выковырял  засохшую  замазку   и
складным метром измерил высоту и ширину в переплете.
     С серьезным, сосредоточенным лицом ему помогал Гриня. Он убирал с
земли осколки, подавал и принимал инструменты.
     Катя недоверчиво наблюдала за работой мальчиков.
     Кирилка все   так   же   стоял  в  отдалении.  Смешанные  чувства
восхищения,  зависти,  обиды и ревности переполняли  его  душу.  Кате,
которая ему так нравилась, он не мог помочь. А этот Илюшка моментально
нашелся.
     В ящике  у  Илюши оказалась и стамеска,  и линейка,  и алмаз.  На
крыльце Илюша разметил стекло и осторожно по линейке начал его резать.
Грине  казалось,  что алмаз лишь царапает стекло.  Он боязливо следил,
как Илюша,  сделав черту,  на  крайчике  ступеньки  крыльца  обламывал
стекло.  И  к  его  удивлению  кромки оказывались совершенно прямыми и
ровными.
     Вскоре стекло   было   установлено   в   переплете  и  закреплено
крохотными гвоздиками.  А потом Илюша аккуратно обмазал кромки  стекла
свежей пахучей замазкой.
     - Вот и все,  - сказал он,  довольный тем, что выручил девочку из
беды. - Никто ничего и не узнает.
     Но еще больше были довольны Катя и Гриня.
     - Спасибо, - застенчиво произнесла Катя.
     - Мы еще не то можем, - гордо сказал Гриня.
     - Он  маме плитку всегда починяет и может даже самолет построить,
- заявил Андрейка.
     "Самолет не  самолет,  а  кое-что  он  умеет делать.  Я-то теперь
знаю", - подумал Кирилка, но все-таки промолчал.
     - Пойдем с нами пароход строить! - сказал Илюша Кате.
     Гриню это предложение обидело.  Зачем  выдавать  секрет  и  зачем
звать  Катьку,  если  она с Вовкой и с другими ребятами водится?  Но с
Илюшей Гриня спорить не мог и не хотел.
     - Только  ты об этом никому,  про наш "Северный полюс",  - угрюмо
сказал он Кате.
     Катя радостно кивнула головой:
     - Ни-и. Что я, болтунья, что ли!
     Даже к  Грине,  к  этому  скучному  тихоне  и плаксе,  она теперь
прониклась уважением.
     Когда работали  - обшивали борта корабля досками,  - Катя ВО всем
подчинялась Грине, а тот покрикивал на нее:
     - Не сюда эту доску, а вот куда! Видишь, как на чертеже!
     А Кирилка так и остался стоять  в  стороне.  Он-то  уж  никак  не
позволит  Грине  командовать  над  собой.  А  Катя  теперь,  наверное,
окончательно влюбилась в  этого  Илюшку.  Кирилку  тянуло  к  ребятам,
занятым постройкой корабля, но он отвернулся и зашагал домой.
     - Кирик, иди с нами строить! - крикнул Илюша.
     Но Кирилка не слышал. Он уже скрылся за дверью.

"ТРЕБУЮТСЯ КОРАБЛЕСТРОИТЕЛИ..."

     Утром во дворе на заборе появилось объявление:
     "На строительство парохода "Северный полюс"  требуются  инженеры,
мастера,  рабочие  всех специальностей:  кораблестроители,  электрики,
слесари,  кузнецы,  токари,  плотники.  Спуск  "Северного  полюса"   и
отплытие в первый рейс состоится 15 июня сего года.
                                  Капитан "Северного полюса" И. Ильин.
                                  Старшин механик Г. Птицын".
     Гриня лежал на крыше дровяного сарая и  нетерпеливо  ожидал:  кто
первый увидит и прочитает объявление? Он был горд. Это ведь не шутка -
быть старшим механиком!  И его фамилия - Птицын  -  значится  в  конце
объявления.
     Во двор вышел Павлик Тупиков.  Увидев на заборе лист  бумаги,  он
подошел  к  нему.  "...требуются,  -  читал он,  - инженеры,  мастера,
рабочие... Старший механик Г. Птицын".
     Это Гриня-то старший механик?!
     - Гриня! - на весь двор закричал Павлик
     - Ну что тебе? - не слезая с крыши, отозвался "старший механик".
     - Гриня, какие вам нужны... инженеры? Взаправдашние?
     - А какие еще? Ясно дело, взаправдашние.
     Павлик залез на крышу.
     - Гриня, а я?
     - Что "ты"?
     - Ну, как там у вас написано... требуюсь?
     - Можем принять, - снисходительно сказал Гриня. - Только вот кем?
Юнгой, что ли... Хотя нет, юнга у нас есть - Андрейка. Хочешь поваром,
коком?
     Павлик вскипел.  На настоящий пароход он с удовольствием поступил
бы юнгой и даже поваром. Но ведь тут корабль деревянный, во дворе, для
игры.
     - Это вы Катьку возьмите поваром, а я... а я...
     - Она у нас старший радист, - перебил Гриня.
     - Радист!  - презрительно сказал Павлик.  -  Да  ей  приемник  не
настроить. Да и что с тобой разговаривать, не ты - главный...
     - Ладно,  смилостивился Гриня,  -  пиши  заявление!  Я  резолюцию
наложу.
     - Ты наложишь,  - усмехнулся  Павлик.  -  Я  сам  могу  хоть  сто
резолюций наложить.
     Но мысль написать заявление ему  понравилась.  И  он  написал  на
тетрадочном листке: "Капитану парохода "Северный полюс". Заявление..."
     - Ты будешь  старшим  помощником  капитана,  -  сказал  Илюша.  -
Хочешь?
     - Старшим помощником? Хочу, - согласился Павлик.
     - Ну  тогда  за  работу.  Гриня будет устанавливать штурвал.  Ты,
Павлик,  вставишь  стекло  в  капитанской  рубке.  Катя  должна  сшить
государственный   флаг   Советского  Союза.  Потом  нужно  приготовить
сигнальные флаги.  У кого есть ненужные древки и  лоскутки  материи  -
принести  на  судно!  Я  буду  заканчивать  палубу,  а потом установим
компас. Андрейка будет мне помогать.
     Илюша раздал инструменты, и экипаж "Северного полюса" принялся за
дело.
     Подходили еще   ребята.   Илюша  назначал  им  должности:  второй
механик, третий штурман, боцман, судовой врач...
     Не было среди ребят только Кирилки.
     Стучали топоры и  молотки,  повизгивала  пила,  шуршал  кудрявыми
стружками рубанок. Слышались команды и распоряжения капитана.
     Корабль "Северный полюс" оснащался на славу.

СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

     Илюша и Гриня шли в школу. День был веселый, солнечный, настоящий
весенний.  Но сегодня для Илюши было кое-что более радостное,  чем это
солнце, это нежно-голубое небо и переливчатый говорок ручейков.
     - Ты   знаешь,   какой   у  нас  сегодня  день!  -  сказал  Илюша
торжественно.
     - Ну, конечно, знаю, - ответил Гриня. - Последний день занятий.
     - Да нет, я не о занятиях, - тихо, но вдохновенно сказал Илюша. -
У  меня  сегодня  очень счастливый день!  И у мамы,  и у всех у нас...
Сегодня приходит с моря папин пароход.  Сегодня  папа  будет  дома.  И
потом дедушке юбилей - пятьдесят лет, как он работает. Он с двенадцати
лет начал работать.
     - Значит, ему теперь шестьдесят два года, - подсчитал Гриня.
     - Шестьдесят два,  - подтвердил Илюша и вдруг предложил: - Хочешь
со мной сегодня на моторке поехать, папу встречать? Ну не встречать, а
к нему на пароход. А потом мы его домой привезем.
     - На моторке? - удивился Гриня. - А с кем мы поедем, с дедушкой?
     - Нет,  дедушке некогда.  Он на работе,  а  потом  к  нему  гости
придут, поздравлять. Ему подготовиться надо. Мы одни поедем...
     - А как же мы одни поедем?
     - Очень просто. Сядем в моторку, заведем двигатель и поедем.
     Гриня знал,  что Илюша многое умеет делать. Но поверить в то, что
его приятель еще умеет и управлять мотором, в это поверить он был не в
силах. Гриня молчал, а Илюша продолжал:
     - Дедушка  мне  вчера  так  и  сказал:  "Поедешь завтра за отцом,
можешь взять с собой кого-нибудь из ребят". Вот и поедем. Хочешь?
     Гриню такая затея немного пугала, но хотя и неуверенно, он все же
сказал:
     - Хочу.
     "Неужели он в самом деле умеет управлять моторкой? - думал Гриня.
-  А  впрочем,  Илюшка  не  такой  парень,  чтобы  врать  или напрасно
хвастаться".
     ...День оказался  и  впрямь  счастливым,  и  не  только для Илюши
Ильина,  но и для  всех  школьников  из  знакомого  нам  дома.  Ребята
возвращались  из школы сияющие и веселые.  В своих дневниках и табелях
они несли и пятерки,  и четверки, и тройки, но зато не было двоек. Они
несли заветное слово: "Переводится...".
     Случилось так,  что Катя и Кирилка возвращались домой вместе.  По
правде   говоря,   случилось   это   потому,   что   Кирилка,   раньше
освободившись,  нарочно задержался у школы.  Он разговаривал с другими
ребятами,  что-то рассказывал им и рассеянно слушал их, делая вид, что
ему все это интересно, а на самом деле он ожидал Катю.
     Когда Катя вышла, она спросила:
     - Ты почему не идешь домой?
     - Не  хочется,  -  притворился  Кирилка.  - Дома все равно сейчас
делать нечего.
     - Пойдем, - позвала Катя. - Ты где теперь все время пропадаешь? У
тебя, правда, есть какая-то тайна?
     - Потом  расскажу,  -  ответил Кирилка и пошел вслед за Катей.  -
Пойдем лучше на реку пароходы смотреть!
     - Пойдем, - согласилась Катя. - Только ты расскажи!
     Они вышли  на  берег  реки.  И  тут  Кирилка  показал  все   свои
способности и познания.  Он рассказал Кате все,  что знал о пароходах,
катерах,  яхтах,  учил ее бросать камешки-плиточки рикошетом по  воде,
что  у  ребят  называлось "есть блинчики".  Он пообещал покатать ее на
яхте Владимира Павловича,  о чем давно уже мечтал. А потом рассказал и
о найденной бутылке и о тайне капитана Безымянного.
     - Как это интересно!  - воскликнула Катя.  - И неужели никогда не
узнать, что означают эти буквы? Кирик, не узнать?
     - Узнаем.  Давай вместе искать.  А то с этим Прохором  все  равно
каши не сваришь!
     Когда они уже  собрались  возвращаться  домой,  на  берегу  вдруг
появились Илюша и Гриня.
     - Поедемте с нами на моторке, - предложил Илюша.
     Кирилка, узнав   о   том,  куда  направляются  ребята,  с  охотой
согласился. Катя ехать отказалась - после школы она еще не была дома.

ПОБЕГ

     Зато каким несчастливым был этот день  у  Прохора.  Домой  Прохор
возвращался  мрачный.  Предстояло  тягостное  объяснение  с  отцом и с
матерью.  Двойка по арифметике  за  год.  Хотя  бы  Кирилку  повидать.
Интересно, какие у него отметки?
     Что же делать?  Вот если бы поступить на  пароход!  Ведь  отец  у
Прохора с мальчишеских лет плавал. А почему ему, Прохору, нельзя стать
вот уже теперь моряком?!
     Можно перед  отходом  тайком  пробраться  на  палубу и спрятаться
где-нибудь среди груза,  а в море пойти  к  капитану  и  упросить  его
принять в команду. Но капитан может оказаться несговорчивым и ссадит с
судна в первом же порту или  на  первый  встречный  пароход.  Пожалуй,
лучше  все сделать по-доброму,  по правилам.  Нужно прийти к капитану,
попросить его взять Прохора юнгой или масленщиком,  а  потом  объявить
дома о своем твердом решении стать моряком.
     Решение было принято. И мальчику стало даже весело.
     Дома Прохор  тихонько  засунул  дневник  в ящик стола и незаметно
выскользнул из комнаты. Хорошо, что матери дома в этот момент не было.
     Бегом промчался  он  до  трамвайной  линии и вскочил в подошедший
трамвай. Кажется, никто из знакомых его не видел.
     ...У причала стояли рядом три морских парохода. И сразу же Прохор
остановил выбор на одном из них.  Во-первых,  он был красивее  других.
Борт блестел свежестью окраски.  В круглых окошечках-иллюминаторах,  в
медных поручнях и стальных тросах играло солнце. Труба была невысокая,
почти  совсем  не  закопченная  дымом.  От парохода,  казалось,  веяло
запахом моря,  хотя Прохор о таком запахе знал только  из  книг  и  из
рассказов  отца.  Во-вторых,  у  парохода  было  чудесное  название  -
"Сахалин".  Может быть,  пароход и в самом деле пойдет на  Сахалин.  А
Прохор знал - это очень, очень далеко.
     Он смело прошел по трапу  и  прыгнул  на  палубу,  минуя  второй,
маленький трапик.
     - Ты куда, малец?
     Перед Прохором  стоял  вахтенный  матрос с повязкой на рукаве,  и
такой молоденький, что его даже неудобно было назвать дядей.
     - Мне... нужно... к капитану... - смущенно сказал Прохор.
     - Сынишка, что ли?
     - Нет, я по делу.
     - Так,  - сказал матрос и принял официальный тон:  - капитана  на
борту нет. За него остался старпом.
     - А скоро капитан придет?
     - Неизвестно.
     - А можно мне к старпому?
     - Сейчас вызову, - матрос повернулся и, очевидно, увидев кого-то,
крикнул: - Еремеев, проводи товарища к старшему.
     Прохора назвали товарищем.  Значит,  здесь могут с ним поговорить
серьезно. Это его подбодрило.
     Второй матрос   провел   Прохора  под  палубными  надстройками  и
постучал в дверь с медной табличкой "Старший  помощник  капитана".  Он
отворил дверь и сказал:
     - Михаил Степанович, вас какой-то парень спрашивает.

ИСТОРИЯ С ПУГОВИЦЕЙ

     В каюте во всем чувствовался порядок. Металлические предметы были
жарко  начищены.  На  столе  у  чернильного  прибора расположились две
ровные стопки книг.  Над койкой висела картина,  взглянув на  которую,
Прохор крайне удивился. На картине был изображен тихий дремлющий пруд,
окруженный ветвистыми деревьями.
     На морском  пароходе  и вдруг такая картина.  Прохор считал,  что
здесь больше бы подошли морские волны,  корабли,  люди, спасающиеся на
шлюпках и на обломках мачт.
     Старший помощник  капитана  Михаил  Степанович,  как  его  назвал
матрос,  был уже не молодым человеком.  Когда Прохор вошел, он сидел и
что-то писал. Повернувшись и увидев мальчика, он, конечно, удивился.
     - Слушаю вас.
     Прохора даже называли на "вы".
     - Я хотел попросить вас, - начал Прохор и запнулся.
     - Так-так,  слушаю,  - подбодрил его старпом,  всем  своим  видом
показывая участие и заинтересованность.
     - Я хотел попросить... принять меня к вам на пароход.
     Прохор весь  оцепенел в ожидании ответа.  Он боялся,  что старший
помощник сейчас засмеется.
     Михаил Степанович действительно улыбнулся. Но потом он сразу стал
серьезным и внимательным.
     - Кем же принять? Сколько тебе лет? Садись!
     - Юнгой или масленщиком или просто  учеником,  -  сказал  Прохор,
присаживаясь на диван. О своем возрасте ему говорить не хотелось.
     - А сколько тебе лет? - опять спросил старпом.
     - Че...  че...  - соврать Тошке или Кирилке ничего не стоило,  но
произнести слово неправды перед этим симпатичным моряком  было  просто
невозможно.  И Прохор чистосердечно признался:  - Мне скоро...  в июне
будет двенадцать.
     - Да-а,  -  протянул  Михаил  Степанович,  закуривая папиросу,  -
задача. Видишь ли, какое дело, теперь у нас на судах юнг и масленщиков
нет.  Ученики,  правда, бывают, но они приходят из мореходного училища
на практику.
     Старпом стал расспрашивать Прохора о семье,  о том, почему Прохор
не хочет учиться, и о многом другом.
     - Ты,  я вижу,  Проша,  фантазер великий. Это, конечно, хорошо, -
сказал Михаил Степанович.  - Вот  ты  говоришь,  что  у  тебя  отец  с
двенадцати  лет  пошел  в  море.  А  почему - ты спросил себя об этом?
Думаешь, он плавать стал, начитавшись книг о приключениях?
     Прохор молчал.
     - Скажи,  ты  завтракал  сегодня?  -  неожиданно  спросил  Михаил
Степанович.
     Прохор недоуменно взглянул на старпома.
     - Завтракал.
     - Вот видишь, завтракал. А твой отец, я уверен, в тот день, когда
пошел наниматься на пароход,  не завтракал.  За кусок хлеба он пошел в
море,  а совсем не в  поисках  приключений.  Только  ты,  дорогой,  не
обижайся.  Морское  дело  -  хорошее дело.  И если ты хочешь на море -
добро!  Заканчивай семилетку и поступай в мореходку.  Рад буду с тобой
поплавать.
     Опечаленный Прохор хотел уже встать,  чтобы попрощаться  и  уйти,
Михаил Степанович удержал его.
     - Ты не торопись. Если хочешь, я тебе пароход покажу. Полезно для
будущего.  А потом и пообедаем у нас.  - Взгляд старпома задержался на
курточке Прохора.  - Вон у тебя пуговицы недостает. Возьми-ка иголку и
пришей, а я пока на палубу выйду. Нужно за разгрузкой посмотреть.
     Михаил Степанович вытащил из шкафа деревянную резную  шкатулку  с
пуговицами,  крючками  и  нитками.  Он  подал смущенному Прохору также
иголку.  Делать нечего - Прохор молча взял  иголку  и  стал  подбирать
подходящую пуговицу.
     Пока Прохор вдевал нитку в ушко иголки, Михаил Степанович стоял у
двери.
     - Подожди,  - сказал он,  - почему  ты  белую  нитку  взял?  Ведь
курточка у тебя синяя.
     Еще более смутившись, Прохор заглянул в шкатулку.
     - А синих ниток нету, - сказал он виновато.
     - Синих и не нужно.  Возьми черную,  - старпом отворил  дверь  и,
скрыв от Прохора добрую усмешку, вышел.
     С трудом протащив нитку в ушко,  Прохор принялся за дело.  Но оно
оказалось не простым.  Пуговица была оторвана как раз в том месте, где
находился внутренний карман.  Просунуть иголку  в  отверстие  пуговицы
очень  просто,  но  как иголку вернуть,  если она оказалась в кармане?
Прохор измучился,  даже вспотел,  потому что торопился,  каждую минуту
ожидая  возвращения  старпома.  Нитки  путались,  не  продергивались и
оставляли большие петли.
     Залезая в  карман  в  поисках иголки,  Прохор с досады даже вслух
вспомнил черта,  но это никак не помогло.  Тогда,  торопясь,  он решил
прошивать весь карман и подкладку. "Мама дома перешьет", - решил он.
     Иголка уже дважды пробила карман,  когда  в  каюту  вошел  Михаил
Степанович.
     - Нет,  так не годится,  - сказал старпом, осматривая курточку. -
Как  же ты в карман будешь что-нибудь прятать?  Он у тебя почти зашит.
Да и подкладку прошивать не следует.  Посмотри,  как  другие  пуговицы
пришиты,  подкладка  нигде  не  задета.  Ты  разве никогда не пришивал
пуговиц?
     - Не пришивал, - признался Прохор, краснея.
     - А кто же тебе пришивает? Мама?
     - Мама.
     - А как же ты в море пойдешь без мамы?
     Маленьким ножом  Михаил  Степанович  отрезал  пуговицу  и вытащил
обрывки ниток.  Потом,  ловко действуя иголкой,  старпом быстро пришил
пуговицу.  Как  заметил  Прохор,  иголка  все  время  была на наружной
стороне курточки. Почему он никогда не смотрел, как пришивает пуговицы
мать?

ВСТРЕЧА

     Михаил Степанович любил ребят, и он даже с удовольствием для себя
обошел с Прохором почти  весь  пароход.  Он  рассказывал  мальчику  об
устройстве судна и судовых механизмов.
     Потом они  умылись  и  пошли  в  кают-компанию  обедать.   Прохор
застеснялся и хотел отказаться,  но он почувствовал, что проголодался.
И,  кроме того,  ему хотелось посмотреть кают-компанию и  как  обедают
моряки.
     За длинным столом сидели штурманы  и  механики.  Кресло  в  конце
кают-компании у стола пустовало.  Прохор сообразил, что это было место
капитана.
     - Это  и  есть  ваш  сын,  Михаил  Степанович?  - спросил один из
моряков, глядя на Прохора.
     - Нет,  знакомый,  будущий моряк,  - ответил старпом.  - А Илюшка
должен приехать. Я радиограмму давал.
     Прохору нравилось,  как моряки, входя в кают-компанию или вставая
из-за стола, каждый раз спрашивали у старпома разрешение.
     Рисовый суп,  котлеты и компот он съел полностью:  "Вкуснее,  чем
дома".  Раньше он никогда бы не подумал, что моряки едят рисовый суп и
компот. В его представлении это как-то не вязалось с морской жизнью.
     После обеда Михаил Степанович и Прохор вышли на палубу. И тут они
встретили  трех мальчиков.  Такой встречи Прохор совсем не ожидал.  Он
даже не поверил своим глазам.  Среди этих мальчиков был Кирилка. Зачем
он здесь?
     Одного из мальчиков Михаил Степанович обнял  и  крепко  поцеловал
трижды. Другим пожал руки.
     - Ну, что нового дома? Как мама, дедушка, ребята?
     - Все хорошо, папа. Ждут тебя, не дождутся.
     - Вот знакомься, Проша. Это мой сын, Илюша Ильин.
     Прохор мучительно обдумывал, как объяснить Кирилке свое появление
на пароходе.
     Пока Михаил  Степанович  разговаривал с сыном,  Кирилка спросил у
Прохора:
     - Ты чего тут делаешь?
     - Да так, нужно было, - хмурясь, ответил Прохор.
     - А мы на моторке приехали.
     - С кем?
     - Одни, втроем. Илюшка сам с мотором управляется.
     - Ври, - не поверил Прохор.
     - Не хочешь - не верь.
     - Жаль,  что вы к обеду опоздали,  - сказал Михаил Степанович.  -
Ну, пойдемте, у меня в каюте кое-что найдется.
     Он вызвал в каюту официантку и попросил принести хлеба и вилки, а
сам открыл ребятам банку рыбных консервов.
     - Михаил Степанович,  - прошептал Прохор,  - вы,  пожалуйста,  не
говорите ребятам, зачем я был здесь.
     Старпом понимающе кивнул головой.
     Когда Михаил Степанович вышел из каюты, Кирилка опять спросил:
     - Прохор,  ты зачем на "Сахалин"-то приехал? Ты знаешь Илюшкиного
отца?
     - Письмо Михаилу Степановичу принес, - ответил Прохор, теперь уже
уверенный, что его тайна не раскроется.
     Вероятно, Кирилка поверил, потому что задал совсем другой вопрос:
     - А про БОН что-нибудь узнал?
     - Ничего не узнал,  - сердито ответил Прохор,  вспомнив  о  своей
двойке. - Не до этого...
     В каюту вернулся Михаил Степанович.
     - Теперь я свободен, - сказал он. - Капитан пришел. Можно и домой
ехать. Новоселье, значит, будем праздновать?
     - И дедушкин юбилей, - добавил Илюша.
     - Вот это здорово,  - заметил  Михаил  Степанович.  -  Сразу  три
праздника: встреча, юбилей и новоселье! Как мотор?
     - Мотор не подведет,  папа,  не беспокойся.  Мы  его  с  дедушкой
хорошо отремонтировали.
     Вскоре все уже сидели в моторной лодке.  Только Прохор остался на
причале. Михаил Степанович поместился на корме у руля. Илюша возился у
двигателя, как настоящий моторист, быстро запустил его.
     Если бы Прохор не видел сейчас все это своими глазами, он никогда
бы не поверил,  что мальчишка,  почти его ровесник, может обращаться с
мотором.  Прохор вспомнил историю с пуговицей,  и ему стало досадно за
себя.
     Илюша стоял,    наклонясь    к    двигателю,   и   сосредоточенно
прислушивался к его глухому постукиванию. Рукава его полосатой рубашки
были  закатаны  выше  локтей.  Руки  маленького моториста лоснились от
масла.
     Вокруг расстилалась   сверкающая  гладь  большой  реки.  Моторка,
оставляя за кормой отлогие волны, неслась все вперед и вперед.
     Поникнув головой, Прохор поплелся к трамвайной остановке.

УСЛОВИЕ ВЛАДИМИРА ПАВЛОВИЧА

     Наступал тяжелый   час   расплаты.   В  ожидании  трамвая  Прохор
мучительно обдумывал свое незавидное положение.  Как он скажет отцу  и
матери  о том,  что получил двойку?  И чем объяснит,  что так долго не
появлялся дома?
     Никаких оправданий придумать,  конечно,  было невозможно. Поэтому
Прохор решил прийти домой и прямо во всем признаться.
     Но ни отца, ни матери дома не оказалось. Есть Прохор не хотел, он
хорошо пообедал на "Сахалине".  Дома сидеть было тоскливо,  и он пошел
на водную станцию.
     На причале ему встретился Владимир Павлович.
     - Здравствуй, Прохор! - приветствовал его физик. - Как идут дела?
     - Плохо, - угрюмо ответил Прохор.
     - Что же так? Все думаешь о буквах?
     - Да нет, другое...
     Владимир Павлович почувствовал в голосе мальчика дрожание.
     - Отец сердится?
     - Нет, его нету дома.
     - А куда ты пошел?
     - Туда, - Прохор показал в сторону старого мола.
     "Что-то у мальчишки  неладно",  -  подумал  Владимир  Павлович  и
сказал:
     - Я тоже пойду с тобой.
     Прохор обрадовался:
     - Пойдемте.
     На старом  молу,  где  возвышался  поднятый  на  причал  какой-то
большой катер, Прохор присел на бревно и стал смотреть на реку.
     "Должно быть, в школе что-нибудь", - догадался Владимир Павлович.
Но он решил не докучать мальчику расспросами  и  с  равнодушным  видом
начал осматривать катер. Прохор все так же сидел на бревне.
     - Как закончил год? - спросил Владимир Павлович.
     Прохор вздрогнул и опустил голову.
     - Плохо.
     - Двойка? По какому?
     - По арифметике... Владимир Павлович, вы папу видели?
     - Видел, - ответил физик. - Что, побаиваешься отца?
     Прохор взглянул на Владимира Павловича,  и в этом его взгляде был
ясный ответ: "Да, не похвалит".
     - Теперь  летом  заниматься  придется,  если  так  получилось.  -
Владимир Павлович положил руку на плечо Прохора.  - Плохо, конечно, но
унывать не нужно! Осенью исправишь.
     - С осенней ничего не выйдет,  - уныло сказал Прохор. - У нас еще
ни у кого не выходило...
     - Вот это ты напрасно говоришь, Прохор, что не выйдет. Если очень
захочешь - выйдет!  Знаешь басенку про лягушек?  Две лягушки попали  в
большую  миску со сливками.  Одна говорит:  "Это для меня совсем новый
вид жидкости.  Тут  нам  не  жизнь,  лучше  скорее  помереть".  И  она
безвольно  опустилась  на дно миски.  А вторая лягушка начала биться в
сливках.  И упорствовала она до тех пор, пока сливки под ее ударами не
сбились  в  масло.  Так спаслась настойчивая,  не любившая отчаиваться
лягушка. Это, конечно, басня, но поучительная. Понял?
     - Понял,   -   ответил   чуть   повеселевший  Прохор.  Басня  ему
понравилась.  При Владимире Павловиче и после разговора с ним  мальчик
почувствовал себя увереннее.
     - Хочешь, я тебе помогу? - спросил Владимир Павлович.
     - Я ведь летом почти каждый день на водной станции бываю.  Только
уговор: заниматься, так заниматься. Я учитель строгий...
     Владимир Павлович по-доброму улыбнулся.
     - Принимаешь условия?
     - Принимаю, Владимир Павлович.
     Повеселевший Прохор не удержался и  рассказал  уже  со  смехом  о
своей попытке поступить на "Сахалин".
     - А это что? - спросил Владимир Павлович и показал на катер.
     - Это катер. Его в прошлом году сюда вытащили. Говорят, негодный.
А он еще совсем хороший,  это и папа сказал.  Я на нем играю... Его бы
на воду спустить!..
     Владимир Павлович с усмешкой посмотрел на Прохора.
     Прохор стал рассказывать о том, что он не поладил с учительницей,
потом - с отцом, потом поссорился со своим дружком Тошкой.
     - Катер  в самом деле неплохой.  Спустить на воду?  Это мысль!  -
сказал Владимир Павлович. - Знаешь, Прохор...
     В этот момент издали послышался женский голос:
     - Прохор, где ты? Иди сейчас же домой!
     Прохор сразу же сник. Владимир Павлович успокоил его:
     - Ничего,  пойдем.  Я сам все  объясню  отцу.  А  катер  твой  мы
отремонтируем,   спустим   и   поплывем  на  нем  на  помощь  капитану
Безымянному. Согласен?
     - Но ведь, Владимир Павлович, - начал было Прохор.
     - Хорошо,  хорошо,  - сказал Владимир Павлович.  - Знаю, пойдем к
отцу!

СТАРЫЙ ТОКАРЬ

     Старый токарь  Степан  Егорович  Ильин  был  знатным  человеком в
затоне.  Лет тридцать назад,  когда  он  еще  не  был  старым,  Степан
Егорович придумал новые способы работы на токарном станке. Вначале ему
не верили,  а начальник цеха даже запрещал Ильину работать  по  новому
способу.  Но Степан Егорович был настойчив.  Он не обращал внимания на
подшучивания товарищей и спорил с начальством.  А потом все постепенно
убедились, что Ильин был прав. Токарь-новатор ездил в Москву. За новые
методы его наградили орденом.
     Сегодня у Степана Егоровича день был знаменательный - исполнилось
пятьдесят лет, как он работает на производстве.
     В праздничном костюме, ожидая гостей, ветеран затона, как его все
называли,  вышел во двор. Увидев на заборе объявление, Степан Егорович
подошел к нему, надел очки и стал читать.
     - Требуются,  -  читал  он,  добродушно   посмеиваясь,   -   всех
специальностей...  Вот  оно что.  Требуются!  И даже моя специальность
есть - токарь...
     Ребята с  любопытством наблюдали за старым мастером.  Заметив их,
Степан Егорович направился к строящемуся пароходу.
     - Значит,   это  и  есть  ваш  "Северный  полюс",  -  сказал  он,
разглядывая пароход.  - Добро,  кораблестроители!  Кто же  у  вас  тут
главный прораб? Токарные станки есть?
     Павлик соскочил с палубы на землю.
     - Токарного  нет,  -  ответил  он  смущенно  и с сожалением.  - А
тисочки слесарные есть. И инструменты разные. Мы тут все сами строим и
ремонтируем. Сейчас только капитана нет, это Илюши, значит.
     - Станков нет,  а  пишете  "требуются",  -  притворно  сердито  и
разочарованно заметил Степан Егорович. - Хотел наняться к вам, да вижу
- мне тут делать нечего.
     Понимая, что  старик  Ильин  в добром настроении и шутит,  ребята
окружили его.
     - Мы вас,  Степан Егорович, главным инженером сделаем. А то у нас
главного инженера нету.
     - Главным  инженером?  - удивился Ильин.  - Нет,  я еще молод для
такой должности. Образование не то...
     - А какое у вас образование? Ильин рассмеялся.
     - Образование?  Три класса да сорок пять лет токарной практики, а
по  судоремонту  все пятьдесят.  Ну и техминимум.  А ну,  покажите ваш
корабль! Может быть, я и за главного инженера сойду, раз станков нет.
     - Пожалуйста, Степан Егорович. У нас все по-настоящему!
     - Вот сюда, по трапу! - кричали ребята, толкаясь и перебивая друг
друга.
     Однако подняться на борт "Северного полюса" Степану Егоровичу  не
пришлось. Запыхавшись, прибежала Маринка и зашептала:
     - Дедушка, идите скорее домой, мама звала. Гости пришли.
     Недаром же  капитан  "Северного  полюса"  Илюша  Ильин  был сыном
моряка и внуком опытнейшего судоремонтника.  Он хорошо знал устройство
корабля и, строя во дворе свой пароход, обучал ребят морской науке. Из
отцовской библиотечки он приносил книги по судостроению,  и  ребята  с
интересом рассматривали всевозможные чертежи и схемы. Они узнали много
новых для них названий частей корабля.  И,  конечно, поручни теперь не
называли перилами, а палубу даже в каюте - полом. Они знали также, что
стрелы на судне не для того, чтобы ими стрелять из лука, а для подъема
груза. А барабан у лебедки не ударный музыкальный инструмент, а служит
для наматывания на него троса.
     - Ну ладно,  кораблестроители,  - сказал Степан Егорович. - Нужно
идти. Потом как-нибудь, в другой раз посмотрим.
     И он  ушел домой,  провожаемый опечаленными взорами ребят.  Стало
обидно и очень  жалко,  что  не  удалось  показать  старому,  опытному
судоремонтнику  такой  замечательный  корабль,  каким был их "Северный
полюс".
     А корабль   в  самом  деле  был  замечательный.  Борта  выкрашены
светло-серой краской.  Круглые  окошечки-иллюминаторы  разбежались  по
бортам.  Высокие  мачты чуть наклонились назад и соединены между собой
антенной.  На капитанском мостике - телеграф,  штурвал,  компас.  Есть
даже  спасательные  круги  и  на  каждом  из  них  - название корабля:
"Северный полюс".  По трапику можно спуститься в  машинное  отделение.
Там  из  разных шестерней,  колес,  банок и болтов сооружен двигатель,
который - жалко!  - только не двигается.  Но крутить  колеса  все-таки
можно.
     Была бы еще во дворе вода,  и тогда пароход мог пойти  в  далекий
рейс, хоть до самого Северного полюса.
     Вскоре ребята забыли о Степане Егоровиче и продолжали оборудовать
свой корабль. Они ждали Илюшу и Гриню.
     Хорошо, когда умеешь сильно и метко ударить мячом в самый  уголок
ворот.   Радостно  слышать  восхищенные  выкрики  ребят,  когда  ловко
"погасишь" мяч в волейболе или верным  ударом  разобьешь  замысловатую
фигуру в городках.  Но, оказывается, кроме всех известных игр есть еще
много и других интересных занятий. Нужно только подумать!
     Вы умеете  рубанком  так выстругать дощечку,  чтобы она сверкала,
как стекло?  А вот Гриня теперь умеет.  Сможете  ли  вы  из  листового
железа  выпилить звезду,  чтобы потом ее укрепить на трубе корабля?  А
Илюша сделал такую звезду.  Сначала он железо натер мелом, смоченным в
воде. Потом циркулем и чертилкой вычертил на железе звезду. Вырубил ее
зубилом и, зажав в тиски, опилил напильником.
     Даже Павлик  Тупиков,  который  раньше  никогда  ничего не делал,
вчера дома взялся отремонтировать замок.  И, представьте, замок теперь
исправен.  Правда,  Павлику  немного  помог  Илюша,  но об этом отцу и
матери пока говорить не нужно.  В следующий раз он отремонтирует замок
сам. Теперь-то он знает, как это делается!
     Нет, все-таки это очень хорошо - уметь строгать,  пилить, рубить,
вязать узлы, завинчивать гайки, нарезать болты!

КАПИТАНУ БЕЗЫМЯННОМУ НАДО ПОМОЧЬ!

     И вот во дворе появились Илюша, Кирилка и Гриня. Ребята наперебой
рассказывали Илюше, что они успели сделать. Рассказали и о том, как на
"Северный полюс" приходил дедушка Степан Егорович.
     Владимир Павлович,  переговорив с отцом Прохора и  успокоив  его,
тоже   приехал   к  Ильиным.  Он  с  детских  лет  дружил  с  Михаилом
Степановичем, ныне штурманом "Сахалина".
     В квартире у Ильиных было жарко, и гости Степана Егоровича вместе
с хозяином вышли во двор покурить и подышать свежим воздухом.
     - Видите,  у нас тут во дворе и корабли плавают,  - сказал Степан
Егорович.
     - Во  дворе-то  это  ладно,  -  отозвался  инженер Тупиков,  отец
Павлика.  - А вот я хочу тебя предупредить,  Степан Егорович.  У  тебя
внук самовольничает. Не знаешь?
     Степан Егорович с удивлением посмотрел на Тупикова:
     - Как  так?  -  А  так.  Сегодня  с  оравой  приятелей забрался в
моторку...
     - В чью? - В твою моторку...
     - Ну и что же? Ведь не в чужую.
     - Так мало того.  Завели двигатель и выехали на реку.  Разве  это
допустимо?! Это, Степан Егорович, нужно прекратить!
     Старый токарь пожал плечами.
     - Зачем же прекращать? Мальцы приучаются, привыкают, ну и хорошо!
     - "Хорошо"?  - Тупиков даже рассердился. - Да разве можно детей к
двигателю допускать! А мало ли что случится! Да и мотор испортят. Нет,
я к моторке своего Павла на пушечный выстрел не подпускаю. Никогда!
     - Это дело твое,  Борис Петрович, - сказал Степан Егорович. - А я
Илюшку, внука, не только допускаю, а даже и заставляю.
     - Это безумие!  Безумие!  - повторял  инженер  Тупиков,  стоя  на
крыльце и удивляясь "легкомыслию" Степана Егоровича.
     Пока хозяин-юбиляр и гости разговаривали,  присев на скамеечку  у
дома, Владимир Павлович подошел к ребятам.
     - Заходите,  Владимир Павлович! - крикнул Илюша. - Посмотрите наш
пароход!
     - Только вы по трапу,  - сердился Андрейка.  - Дядя  Володя,  там
нельзя, ведь вокруг вода!
     - Виноват,  - сказал  Владимир  Павлович,  покорно  забираясь  по
узкому  трапику,  хотя  мог легко шагнуть на палубу "Северного полюса"
прямо с земли.
     - Хороший у нас корабль? - спросил Кирилка.
     - Корабль-то хороший, - согласился Владимир Павлович, - да только
на  таком капитана Безымянного спасать не пойдешь.  - Кого?  - спросил
Илюша.
     - Кого? - закричали ребята. - Какого капитана?..
     - Разве вы не слышали о капитане Безымянном?  - спросил  Владимир
Павлович. - Разве Кирик вам ничего не рассказывал? Кирик...
     Кирилка покачал головой:
     - Я  ничего  не  рассказывал.  Я  только...  -  он вспомнил,  что
поделился тайной с Катей. - А вы что-нибудь узнали?
     - Кое-что узнал,  - сказал Владимир Павлович.  - Нужно рассказать
ребятам и нужно отправляться на помощь капитану. Дай-ка сюда письмо!
     Кирилка вытащил  из  кармана  найденное  в бутылке письмо и подал
учителю. Владимир Павлович присел и стал читать, а ребята облепили его
со всех сторон и слушали - одни с восхищением, другие - недоверчиво.
     - Капитану Безымянному надо помочь,  и это мы должны  сделать,  -
заключил после чтения свой рассказ Владимир Павлович.
     - А как ему помочь? - спрашивали ребята.
     - Где его найти? - Что это за буквы Б.О.Н.?
     - Все это мы узнаем,  - сказал Владимир  Павлович.  -  Нам  нужно
настоящее  судно,  чтобы  отправиться  на помощь к капитану.  На вашем
"Северном полюсе" далеко не уедешь. Вы его можете подарить Андрейке.
     - А где же мы возьмем настоящее судно?
     - Такое судно у нас будет,  - ответил Владимир  Павлович.  -  Оно
даже есть. Его только нужно отремонтировать. Зато на нем можно выйти в
море и даже в океан.  Ведь остров капитана Безымянного находится очень
далеко отсюда.
     - В море...  в океан...  - пробормотал Павлик Тупиков.  - Нас так
далеко не отпустят...
     - С Владимиром Павловичем отпустят, - уверенно сказал Кирилка.
     - Пока  все  это нужно держать в секрете,  - тихо сказал Владимир
Павлович.  - Болтать раньше времени не следует. Вот отремонтируем наше
судно, тогда все решится.
     Но ребята уже молчать не  могли.  Таинственная  история  капитана
Безымянного  взволновала  их.  Они  горячо  обсуждали  то,  о  чем  им
рассказал Владимир Павлович, и строили догадки.
     - А  может  быть,  этого капитана уже и на свете нет,  - высказал
мысль Гриня. - Может быть, он умер или давно спасся...
     - Тогда  мы  найдем остров Новый,  - сказал Кирилка.  - И там еще
что-нибудь откроем.
     - Владимир   Павлович,   а   где  это  судно,  которое  мы  будем
ремонтировать? - спросил Илюша.
     - Оно на водной станции. Завтра утром мы туда поедем и посмотрим.
Займемся ремонтом, а потом - на поиски капитана Безымянного! - И физик
направился  в  квартиру  Ильиных,  куда  уже  его  давно  звал  Степан
Егорович.
     В тот  же  вечер  между  старым  токарем  и преподавателем физики
произошел такой разговор:
     - Степан Егорович, не поможете ли вы нам в одном деле?
     - В каком деле? И кому это "нам"?
     - Нам  -  мне  и  ребятам.  Мы  хотим отремонтировать один старый
катер.
     - А к чему вам этот катер?
     - Это,  Степан  Егорович,  пока  секрет.   Да   и   вообще   ведь
ремонтировать  настоящий  катер  интереснее,  чем  строить  игрушечные
пароходики во дворе.
     - Это  верно,  интереснее,  - согласился старик.  - Ну и чем же я
могу помочь?
     - Посмотреть  нужно  этот  катер и ребятам подсказать,  что и как
нужно делать.  Завтра бы поехать к катеру, он на водной станции. У вас
есть время?
     - У меня же отпуск.  Я дома его провожу,  не  любитель  курортов.
Время всегда найдется.

НОВОЕ НАЗВАНИЕ КАТЕРА

     На другой  день  к  старому  молу водной станции подошла моторная
лодка,  и Прохор сразу узнал ее.  В моторке сидели Владимир  Павлович,
какой-то  старик,  Кирилка  и  те  ребята,  которых  Прохор  видел  на
"Сахалине".
     - Прохор! - крикнул Владимир Павлович. - Принимай гостей!
     Прохор деловито принял конец цепи,  поданной  ему  с  моторки,  и
закрепил   на  причальной  тумбе.  Физик,  Степан  Егорович  и  ребята
поднялись на мол.
     - Ну-ка,  Прохор, покажи нам свой катер, - весело сказал Владимир
Павлович. - Может быть, он никуда не годится.
     - Как  не  годится!  -  возмутился Прохор.  - Да если его немного
отремонтировать, он в любой шторм выстоит.
     Начался осмотр  катера.  Прохор  на  все  лады  расхваливал "свое
судно".  Степан Егорович,  наоборот,  при осмотре никакого восторга не
проявлял.
     - Старье, - притворно ворчал он. - На кладбище, на слом, в утиль,
в музей! Только туда и годится...
     Ребята испуганно смотрели на  старого  судоремонтника.  "А  вдруг
откажется!"  -  с опаской и тревогой думал каждый из них,  наблюдая за
Степаном Егоровичем. Сами они от катера были в восторге. Пусть старое,
поврежденное, но все-таки это было настоящее судно!
     Наконец, сойдя с катера, Степан Егорович сказал:
     - Попробуем.   Теперь   только   нужно  ремонтную  базу  создать.
Инструмент нужен,  ну и материал.  Может быть,  у нас в затоне кое-что
выпросим.
     - А какой материал нужен? - спросил Кирилка.
     - Нужны  доски,  железо,  смола,  краска.  Да  и мало ли чего тут
потребуется.
     - Мы насобираем, - сказал Илюша. - Насобираем, ребята?
     - Ясное дело, насобираем, - подтвердил Кирилка.
     - У  отца тут всякого материала уйма,  - сказал Прохор.  - Он нам
чего-нибудь даст.
     Ребята смотрели   на   катер,   и   он   им   уже   представлялся
отремонтированным красавцем,  спущенным на воду, готовым к отплытию на
спасение капитана Безымянного.
     - Ребята, как мы его назовем? - спросил Илюша.
     Ребята задумались.  Конечно,  не  мог  же  их  корабль  быть  без
названия.
     - Давайте  назовем "Сахалин",  - предложил Гриня.  - Как у твоего
папы, Илюша.
     - Лучше "Одинокий",  как у капитана Безымянного, - сказал Прохор.
- Ведь мы,  когда отремонтируем катер,  поплывем  на  нем  к  капитану
Безымянному.
     - Это правильно,  - заметил Илюша.  -  Только  "Одинокий"  как-то
скучно. И почему "Одинокий", если он не одинокий. Все мы будем с нашим
катером.  А если назвать наше судно "Капитан  Безымянный"?  Вот  будет
здорово,  когда мы подплывем к острову Новому и Безымянный увидит наше
судно, названное в честь него.
     Кирилка и  Гриня  согласились:  "Капитан  Безымянный" подходяще и
красиво! Прохор не возражал. Это название ему тоже нравилось.
     Вечером игрушечный  "Северный  полюс"  во  дворе был торжественно
передан в  полное  распоряжение  Андрейке.  Правда,  Илюша  забрал  из
машинного  отделения  все инструменты и металлические части двигателя.
Но Андрейка не  протестовал.  Он  сам  теперь  стал  капитаном  и  был
счастлив.
     - Завтра,  - сказал Илюша ребятам, - соберемся здесь и отправимся
на поиски материалов. Кирик с утра поедет на станцию, к Прохору. Около
катера нужно построить будку,  то есть ремонтную мастерскую и склад. А
мы все,  что насобираем, увезем потом к катеру на нашей моторке. Потом
мы на катере установим вахты, как на настоящем корабле.

НА ЧТО СПОСОБНЫ МАЛЬЧИШКИ

     Можете себе представить,  на что способны пятнадцать сноровистых,
предприимчивых мальчишек, если они дружны и стремятся к одной цели!
     Моторка Ильиных   была   перегружена   инструментами   и    самым
разнообразным металлоломом.  Но и то, что насобирали ребята, в моторку
не поместилось.  Пришлось нагрузить еще лодку и тащить ее на  буксире.
Среди груза были доски, листы железа, металлические прутья, проволока,
жестяные банки, болты, гайки, даже ведра и тазы.
     - Зачем эти ведра? - удивился Павлик.
     - Все пригодится,  - ответил Илюша.  -  Под  краску,  под  масло.
Собирайте все, что найдется. А там разберемся.
     "Ну, собирать,  так собирать, - решил Павлик и подмигнул Игорю: -
Пойдем!"
     Он уже давно приметил у одного из затонских общежитий две старые,
заржавленные  и  поломанные кровати.  Всю зиму они лежали на улице под
снегом.
     Через полчаса одна из кроватей была перенесена на лодку.
     - Больше ничего не помещается,  -  заявил  Илюша.  -  На  сегодня
хватит. Поехали!
     - А не попадет нам за кровать? - спросил осторожный Гриня.
     - За такую-то дрянь! - усмехнулся Павлик.
     На моторку уселись Илюша,  Гриня и  Катя.  Павлик  поместился  на
лодке. Остальные ребята пошли на водную станцию пешком.
     Между тем  Кирилка  и  Прохор   работали   у   катера,   сооружая
мастерскую. К ним подошел отец Прохора, капитан гавани Мыркин.
     - Это что за голубятня строится? - спросил он у сына.
     - Это   не   голубятня,   -  обиделся  Прохор.  -  Это  ремонтная
мастерская. Мы катер будем ремонтировать.
     - Какой катер?
     - Вот этот,
     - Что же тут ремонтировать? Он на слом предназначен.
     - А мы отремонтируем, - упрямо отозвался Прохор.
     Мыркин рассмеялся и присел на причальную тумбу.
     - А он разве ваш?  Чего вам чужое добро  ремонтировать?  Катер-то
затонский...
     - Ничего, - сказал Прохор, тщетно пытаясь вырубить топором угол у
доски.  - Если на слом, значит, он им не нужен, а нам нужен. Мы еще на
нем поплаваем.
     - "Поплаваем",  -  передразнил Мыркин сына.  - Иди принеси-ка мне
мой топор и ящик с инструментами.  Плотничаешь,  а топор у тебя только
нос чесать.
     Прохор недоуменно посмотрел на отца.  Потом он понял и  стремглав
понесся на станцию.
     Когда моторка и лодка подплыли к старому молу, Илюша и его друзья
были   несказанно   удивлены.   Около   катера  возвышался  небольшой,
аккуратный сарайчик - ремонтная мастерская.  У сарайчика была  покатая
крыша,  окно  со стеклом и умело пригнанная дверь на петлях.  Но самым
странным было то, что вместе с Прохором и Кирилкой у сарайчика работал
какой-то пожилой мужчина в поношенном кителе и фуражке.
     - Видали,  какой мы цех  выстроили!  -  не  без  гордости  сказал
Кирилка.
     - Вы выстроили,  мы пахали,  - пренебрежительно ответил Илюша.  -
Видим, кто выстроил. Это кто такой?
     - Отец Прохора,  капитан гавани,  - ответил  Кирилка.  -  Он  нам
поможет и материалу обещал. Хороший такой дяденька, смешной... Все над
Прохором подсмеивается.
     Илюша подал команду на выгрузку, и вскоре весь груз, находившийся
в моторке и в лодке,  оказался  на  причале.  Мальчики  принялись  его
разбирать   и  сортировать.  Часть  груза  спрятали  в  каюте  катера,
остальное уложили в мастерскую.
     Усталые и  возбужденные  возвращались  они домой - теперь уже все
поместились в моторке и в лодке. Завтра начнется ремонт, завтра обещал
поехать на водную станцию Степан Егорович.

ПЛЕННИК УБОРЩИЦЫ

     Неприятность произошла   из-за  второй  кровати,  которую  Павлик
все-таки решил захватить и увезти к катеру.  "Зачем  пропадать  добру,
если  его можно употребить в дело?!" - рассуждал он.  Ничего не сказав
ребятам, он опять позвал с собой Игоря и отправился к общежитию.
     В тот  момент,  когда  Павлик  и Игорь взяли кровать и собирались
тащить ее на берег к моторке, послышался грозный окрик:
     - Стойте, негодники! Кто вам позволил?!
     С крыльца общежития сбежала уборщица.  Она была рослая и  еще  не
старая женщина.  И не успел Павлик отпуститься от спинки кровати,  как
был схвачен сильной рукой уборщицы за рукав. Игорь сумел ускользнуть и
убежал.
     Он примчался во двор и рассказал ребятам о случившемся.
     - Что  же ты сбежал и его одного оставил?  - возмутился Илюша.  -
Товарищ тоже...
     - А кто бы вам все рассказал? - оправдывался Игорь.
     - Да,  дело плохо,  - хмурясь,  заметил Илюша.  -  Нужно  идти  в
общежитие, к уборщице, и поговорить.
     - А Пашке бока намять,  - с мрачным видом сказал Кирилка. - Пусть
не берет без спросу.
     - Да ведь кровати эти все равно в утиль  пошли  бы,  -  продолжал
оправдываться Игорь.
     Назревающий скандал для всей команды катера "Капитан  Безымянный"
вызывал  тревогу.  Конечно,  во всем виноваты Павлик и Игорь,  но и их
было жалко.  Им попадет прежде всего,  но ведь  они  это  сделали  для
ремонта  катера.  Тревожило  еще  то,  что  после всей этой неприятной
истории затея с ремонтом катера могла провалиться.
     С полчаса  ребята  совещались и спорили.  Одни предлагали послать
делегацию к директору затона,  чтобы все объяснить.  Другие  говорили,
что нужно за советом обратиться к Степану Егоровичу - может быть,  он,
человек уважаемый в затоне,  уговорит  директора.  Третьи  настаивали,
чтобы  Игорь  пошел  к  уборщице  в общежитие и извинился за себя и за
Павлика.
     - Ладно,  решил  Илюша,  -  сейчас  выйдет дедушка.  Все вы с ним
отправитесь на водную станцию.  А мы  с  Игорем  останемся,  пойдем  и
разузнаем, что с Павликом. Может быть, и к директору сходим.
     В самом деле, вскоре во двор вышел Степан Егорович и сказал:
     - Ну,  молодцы,  поехали  на  ваш  корабль,  будем  приступать  к
ремонту. Материалу много насобирали?
     Ребята смущенно  переглядывались:  как  сказать  старому токарю о
проделке Павлика и Игоря?
     Выручил Илюша:
     - Вы,  дедушка,  поезжайте с ребятами,  а я попозднее на  трамвае
приеду.
     - А что у тебя за дела? - спросил Степан Егорович.
     - Да так, нужно, - уклончиво ответил Илюша.
     Старик в сопровождении  будущей  команды  "Капитана  Безымянного"
отправился  на  берег,  а  Илюша и Игорь осталась совещаться во дворе.
Решено было вначале сходить в общежитие.
     Едва мальчики  вышли  на улицу,  как им представилась необычайная
картина. Обливаясь потом, по середине улицы шел Павлик и волоком тащил
за собой кровать, ту самую кровать, которая валялась у общежития.
     - Все-таки стащил?! - угрюмо спросил Илюша.
     - Не  стащил,  а мне ее подарили,  - торжествующе ответил Павлик,
опустив кровать на землю.  Выломанные, изогнутые и заржавленные прутья
кровати жалобно задребезжали.
     - Что ты врешь! Кто тебе подарил?
     - Честное пионерское - подарили. Комендант общежития подарил.
     И Павлик рассказал, как все произошло.
     Уборщица завела  Павлика  в общежитие и оставила его под надзором
одного из рабочих, строго-настрого наказав не отпускать "расхитителя".
Сама она пошла разыскивать коменданта.
     - Он тебе задаст,  расхитителю.  Вот сведет в милицию,  там  тебе
покажут. Как твоя фамилия?
     - Мы,  тетенька,  корабль свой хотим  ремонтировать,  -  захныкал
Павлик. - Нам железо нужно...
     - Знаем мы ваши корабли! Говори фамилию!
     - Тупиков...
     - Это что же,  не инженера ли Туликова сынок?  Вот каков! Ну, я и
отцу все расскажу!
     Павлик остался  сидеть  в   общежитии   в   горестном   раздумье.
Комендант...   милиция...   отец...   И  он  почувствовал  себя  самым
несчастным человеком в мире. Что теперь будет?
     Вдруг дверь отворилась,  и в комнату вошел комендант.  Его Павлик
знал. В небольшом поселке взрослые не знают всех мальчишек и девчонок,
зато мальчишки знают всех взрослых.
     Комендант Павлика, конечно, не знал.
     - А ты что тут делаешь? - спросил он.
     Павлик потупил глаза и молчал.  "Сейчас  поведет  в  милицию",  -
подумал он.
     - Да вот хотел стащить кровать, - сказал рабочий. - А Наталья его
и сцапала. Мне стеречь оставила.
     - Какую кровать? - удивился комендант.
     - Старая  кровать  тут  у  крыльца лежала,  - тихо стал объяснять
Павлик. - Мы катер ремонтируем, нам всякое железо нужно.
     - Катер?  Старая кровать, это которую выбросили? Ну так и забирай
ее,  пожалуйста.  - Комендант рассмеялся.  - Этот хлам мне  все  глаза
промозолил.
     Пожарные уже акт грозились составить. Бери свою кровать и тащи ее
как  можно  дальше.  А то у меня людей нет,  чтобы уборку около зданий
произвести.
     Пораженный таким   оборотом   дела,   Павлик   вскочил  и,  забыв
поблагодарить и попрощаться, выбежал на крыльцо.
     Исковерканная кровать сиротливо лежала у крыльца.  Павлик пытался
взвалить ее на плечи, но не смог и потащил волоком.
     Поставив кровать к борту Андрейкиного парохода,  Илюша,  Павлик и
Игорь поспешили к трамваю. Нужно было скорее ехать на водную станцию.

РЕМОНТ

     Между тем остальные ребята под руководством Степана Егоровича уже
принялись за ремонт катера.  Капитан гавани Мыркин принес им шкрапки и
металлические щетки.  И теперь команда усиленно очищала корпус  катера
от старой краски и грязи.
     Потом пришел Владимир Павлович. Вместе со Степаном Егоровичем они
еще  раз  осматривали  катер и записывали в блокноты,  что и где нужно
ремонтировать.  А потом они созвали всех ребят, чтобы вместе составить
ремонтную   ведомость.   Как   объяснил   Степан  Егорович,  ремонтной
ведомостью называется список работ, которые нужно произвести на судне.
     - Такая  ведомость  для  ремонта каждого судна подготовляется,  -
сказал старый судоремонтник.  - Иначе никак  нельзя.  Завтра  разделим
всех на бригады, и дело у нас пойдет!
     Илюша составил список вахтенных.  Первая ночная вахта  выпала  на
долю Прохора.
     Прохор для виду похмурился,  но в душе он был горд.  Все-таки это
не простое дело - ему первому доверили охранять "объект".  И, главное,
об этом  ему  было  объявлено  при  отце,  который  никак  не  выразил
неудовольствия  тем,  что  сын  не  будет  ночевать  дома.  "Ничего не
поделаешь - служба есть  служба!  -  словно  говорили  глаза  капитана
гавани.  - Сами,  мол,  знаем, испытали, приходилось тянуть матросскую
лямку!".
     Какое все-таки   наслаждение,   особенно   в  мальчишеские  годы,
получить задание  и  инструменты  и  приняться  за  работу!  Руки  еще
действуют неуверенно,  а иногда они просто непослушны, словно не свои.
Но волнение постепенно  проходит,  и,  если  дело  спорится,  радостью
наполняется сердце.
     Кирилка работал с упоением.  Его  назначили  бригадиром.  Бригада
Кирилки была поставлена на ошкрапку бортов и днища. Ошкрапка - значит,
очистка от старой краски.  "Капитан  Безымянный"  потом  будет  заново
выкрашен. Этим делом тоже придется заниматься бригаде Кирилки.
     Илюша и  Гриня  трудились  внутри  корпуса  -  помогали   Степану
Егоровичу   восстанавливать   двигатель.  А  двигатель  был  старый  и
изношенный.
     - Тут без затона не обойдешься, - сказал Степан Егорович. - Новые
детали нужны, да и старые без станков не отремонтируешь.
     Опытный плотник,  капитан гавани Мыркин, улучив свободную минуту,
приходил к катеру и показывал Павлику и Игорю,  как залатывать  днище,
обновлять обшивку бортов, палубу и каюту.
     Владимир Павлович  занялся   ремонтом   рулевого   управления   и
штурвала.  Помощниками у него были Прохор и Катя.  Прохор был доволен,
что работает с Владимиром Павловичем. Но он никак не хотел примириться
с  тем,  что с ним на равных правах оказалась девчонка.  Он чувствовал
себя "старым морским волком" и считал,  что  "женщине  на  корабле  не
место". Однако примириться пришлось. Не уходить же Прохору с "Капитана
Безымянного"!
     Каждый день  в  восемь  часов  утра  ребята собирались во дворе и
вместе  со  своим  прорабом,  как  они  называли  Степана   Егоровича,
отправлялись по берегу на водную станцию.
     Нет, Степан Егорович на свою команду  обижаться  не  мог.  Многие
ребята  еще  во  дворе,  строя  "Северный  полюс",  научились  у Илюши
действовать  слесарными  и  столярными  инструментами.  Но   постройка
"Северного  полюса"  была игрой,  а теперь они ремонтировали настоящее
судно.  И они работали радостно,  старались не только  чтобы  услышать
похвалу  Степана  Егоровича,  но  старались  и  для себя.  Им хотелось
поскорее отремонтировать катер и отправиться в плавание.
     Июньское солнце  тысячами мелких отблесков играло в чуть заметной
ряби широкой реки.  Было жарко,  но время купаний  еще  не  наступило.
Потому  ребята  во время "перекура",  как в шутку назывались перерывы,
раздевшись по пояс,  обливали друг друга водой. Охладившись, они снова
принимались за работу.
     Вероятно, никто из них никогда и ни  в  чем  не  проявлял  такого
усердия. Ремонт проходил даже быстрее, чем ожидал Степан Егорович.
     ...На палубу поднялся Илюша.  Он пристально всматривался в речную
даль.
     - А ты почему не на месте?  - спросил внука  Степан  Егорович.  -
Перекур не объявляли.
     Вместо ответа Илюша вдруг закричал:
     - Едут! Едут!
     Степан Егорович тоже стал вглядываться вдаль, но ничего не видел.
Мешали солнце и солнечные отблески на реке.
     - Где ты видишь?
     - Слышу. Нашу моторку слышу. Папа едет! Вон, совсем уже близко!
     Действительно, вскоре в гавань  вошла  моторная  лодка,  а  минут
через  пять  на  причале  старого  мола  появились  Михаил Степанович,
Андрейка и Маринка.
     Пока Степан  Егорович,  Михаил  Степанович  и  Владимир  Павлович
разговаривали внизу,  Андрейка степенно обошел катер и стал по крутому
трапу смело забираться на борт.
     - Ты куда лезешь?  - крикнул ему сверху Прохор. - Посторонним тут
не положено!
     Андрейка в смущении остановился и посмотрел наверх.
     - Я по трапу,  - сказал он. - И совсем не посторонний. У меня тут
дедушка главный... И потом... потом, Илюша мой брат.
     - Заходи, заходи, Андрейка! - крикнула Катя. - Не слушай его.
     Прохор обозлился.
     - А ты кто здесь?! Я вот...
     Но он не договорил,  заметив  поднимающихся  вслед  за  Андрейкой
Степана  Егоровича  и  старпома с "Сахалина".  Он принялся за работу с
мыслью о Кате: "Я тебе этого все равно не прощу".
     И ссора произошла.  Владимир Павлович ушел в каюту побеседовать с
Михаилом  Степановичем.  Катя  подошла  к  штурвалу  и  пробовала  его
покрутить, что, впрочем, ни ей, ни Прохору Владимир Павлович делать не
запрещал.
     - Отойди от штурвала! - толкнул ее Прохор.
     Катя в свою очередь толкнула его. Рассерженный Прохор замахнулся.
     Кирилка, заметив ссору,  бросился по трапу на борт. Но он опоздал
и увидел то, что заставило его громко расхохотаться.
     Катя, ухватив  согнутой  в  локте  рукой шею Прохора,  насмешливо
спрашивала:
     - Будешь? Будешь еще обижать девочек и малышей? Говори, будешь?
     Прохор извивался, но вырваться из крепких рук Кати не мог.
     Когда Катя отпустила Прохора,  он больше не решился лезть в драку
и только сказал:
     - Убирайся отсюда тряпки зашивать!
     - А ты, наверное, и того не умеешь, - усмехнулась девочка.
     Прохор вдруг  смутился и смолк.  Он вспомнил неприятную историю с
пуговицей на пароходе "Сахалин". Хорошо, что об этом никто из ребят не
знал.
     Кирилка оттащил Прохора за руку и прошептал:
     - Ты эту девочку не задевай, слышишь?
     - Это почему же?
     - Потому  что...  -  Кирилка замялся.  - Потому что...  стыдно...
обижать девчонок...

КАТЕР НА СЛОМ!

     В эту ночь вахту на катере нес Павлик Тупиков.
     Нет, это  было  не  так просто - уговорить маму Павлика отпустить
сына на ночное дежурство. Переговоры с мамой было поручено вести Кате.
Девочка, конечно, не сказала, что Павлик будет на катере один. Хорошо,
что сам инженер Тупиков эту ночь проводил в затоне.
     Павлик сидел  в  каюте  катера и иногда поглядывал в иллюминатор,
через который была видна дверь мастерской.
     Северная июньская  ночь  была  светлая,  и все же Павлик немножко
трусил.  Бояться же было совсем  нечего.  Все  вахты  у  других  ребят
проходили без всяких происшествий.  А если бы что-то и случилось, то в
инструкции вахтенному было сказано:
     "... выйти  из  каюты  и ударами в шестерню поднять тревогу",  то
есть  сообщить  о  происшествии  на  водную  станцию,  где   находился
дежурный.
     Огромная шестерня была подвешена на проволоке у  самого  входа  в
каюту. Тут же лежал полуторадюймовый1 болт для ударов.
     1 Дюйм - английская мера длины, равная 2,54 см.
     Ночь тянулась  томительно  долго.  Павлик то и дело поглядывал на
часы,  висящие на стене каюты. Он прислушивался к всплескам прибрежных
волн и незаметно задремал.
     Проснулся вахтенный,  когда солнце уже  начинало  пригревать.  На
реке стояла ясная утренняя тишина.  В гавани начиналось движение. Один
за другим  выскочили  на  реку  два  катера.  К  новому  молу  подошел
небольшой буксирный пароход. На одном из швертботов поднимали парус.
     Павлик спустился  на   землю.   И   вдруг   он   заметил   быстро
приближающийся  к  старому  молу большой катер.  "Что им тут нужно?" -
подумал Павлик.
     Катер подошел к стенке.
     - Здесь нельзя приставать!  - закричал Павлик рулевому, который с
концом каната стал забираться на причал.
     - Это кто сказал, что нельзя? - с усмешкой спросил рулевой.
     - Я сказал!
     - А ты кто такой? И откуда взялся?
     - Я - вахтенный. Отходите отсюда, а то сейчас подниму тревогу!
     - Ух ты, какой грозный, - засмеялся рулевой.
     Из каюты  катера  выходили  люди.  Павлик  почувствовал,  что ему
ничего не поделать со вторгшимися на территорию объекта взрослыми.
     Тогда он  забежал  по  трапу  на свой катер и изо всей силы начал
бить железным болтом о шестерню. Звонкие, но тревожные звуки понеслись
над рекой, над гаванью, водной станцией.
     Среди людей,  поднимающихся на причал,  Павлик неожиданно  увидел
своего  отца.  Вначале  он  онемел от страха.  А люди стояли на земле,
около  катера  "Капитан  Безымянный",  и  с  недоумением  смотрели  на
мальчишку, ожесточенно колотящего болтом в подвешенную шестерню.
     Наконец вахтенный опомнился.  Что ему делать?  Зачем сюда приехал
отец? Ох, попал ты, Павел, в нелегкое положение! С отцом шутки плохи!
     "Сейчас должен прийти Степан Егорович,  он в  обиду  не  даст,  -
подумал Павлик.  - А так мне все равно попадет. Будь что будет! А я на
вахте и выполняю долг!"
     - На  катер заходить посторонним строго воспрещается!  - закричал
он таким голосом, что сам испугался.
     - Павел,  ты что здесь делаешь?!  - тихо,  видимо, смущаясь своих
спутников, спросил ошеломленный инженер Тупиков.
     - Папа,  -  сказал Павлик,  - я - вахтенный!  Мне разговаривать с
посторонними не разрешается. Сейчас придет прораб, поговорите с ним.
     Люди, окружавшие Тупикова, засмеялись.
     Инженер Тупиков хотел было подниматься по трапу на борт "Капитана
Безымянного", но в это время к нему подошел отец Прохора.
     - Капитан гавани водной станции Мыркин,  - отрекомендовался он. -
Я вас слушаю.
     - Мы  приехали,  чтобы   составить   акт   на   списание   катера
"Судоремонтник", - сказал Тупиков. - Он предназначен на слом.
     Мыркин потоптался на месте, потом сказал:
     - Жалко. А ведь его ребята уже вторую неделю ремонтируют. На этом
катере они могли бы еще поплавать.
     - Какие ребята? Этот катер принадлежит затону.
     - Я знаю,  что он принадлежит  затону,  -  согласился  Мыркин,  -
только лучше бы его ребятам отдать. Списать и подарить. Польза была бы
большая.
     - Тут творится вообще что-то невообразимое, - возмутился Тупиков.
- Без хозяев начинают ремонт!
     Неожиданно причал  заполнили  ребята,  и вместе с ними был старый
знакомый инженера Тупикова, его сосед Степан Егорович.
     Увидев пришедших  ребят и Степана Егоровича,  Павлик спустился на
землю и подошел к отцу.
     - Папа,  - сказал он, - это все мы сами, ребята, придумали. Катер
хороший, мы его отремонтируем. Зачем же его на слом?
     - Отправляйся  домой,  -  строго  сказал Тупиков сыну.  - У нас с
тобой будет особый разговор.
     Старый токарь  и инженер теперь стояли друг против друга и словно
раздумывали, с чего начать разговор.
     - Значит,  Борис Петрович,  акт на списание будете составлять?  -
спросил Степан Егорович.  - Значит,  нашего "Капитана Безымянного"  на
слом?
     - Какого  "Капитана  Безымянного"?  -  удивился  Тупиков.  -   Мы
списываем наш катер "Судоремонтник", вот этот катер...
     - Знаю,  что этот,  - сказал Степан Егорович.  - Только он теперь
называется "Капитан Безымянный". Наши молодцы ему новое название дали.
А,  впрочем, это не имеет значения. Составляйте акт, Борис Петрович. А
потом я вместе с вами к директору затона поеду. Договоримся.
     Представители затона ходили вокруг катера,  забирались на палубу,
заглянули в каюту и в машинное отделение,  удивляясь тому, как "старая
калоша" преображается под руками маленьких судоремонтников.
     Акт был составлен и подписан.  "На слом", - значилось в акте. Так
думал и инженер Тупиков.  "Будем продолжать ремонтировать",  -  твердо
решил Степан Егорович.
     - Все равно не отдадим,  - сказал тихо Кирилка,  сбрасывая  конец
каната  на  затонскнй  катер,  на  котором  вместе с представителями к
директору затона поехали Степан Егорович и Владимир Павлович.
     Ребята принялись за работу. И каждый из них думал: "Неужели катер
отберут и сломают? Неужели весь труд был напрасным?"
     Степан Егорович   вернулся  уже  после  полудня.  И  вернулся  он
веселый,  с добрыми вестями.  Директор затона принял акт  на  списание
катера  "Судоремонткик"  и по просьбе Степана Егоровича решил передать
катер школе.  Кроме того,  директор разрешил ремонт некоторых  деталей
для двигателя произвести в цехах затона.
     Ребята торжествовали.

ТАЙНА КАПИТАНА БЕЗЫМЯННОГО

     Можно бы  многое  рассказать  о  том,  как  ремонтировался  катер
"Капитан Безымянный".  О том, как Гриня перестарался и, притирая кран,
"запорол" его, иначе говоря - испортил. Как Павлик пытался разрисовать
борта  катера  звездочками  и  цветочками,  за  что получил от Степана
Егоровича нагоняй.  Как пробовали двигатель,  как писали на борту и на
корме  катера  его  новое название,  как устанавливали радиоприемник и
делили обязанности в команде.
     Но уже  заканчивается июль.  Дует веселый ветер,  играя новеньким
флагом на кормовом штоке "Капитана Безымянного".  Плещутся  у  причала
ласковые волны и словно манят катер скорее покинуть старый мол. Ребята
торопятся,  заканчивая последние  мелкие  работы  по  отделке  катера.
Просторы  широкой  реки  зовут  в  путь,  в  далекое  и  увлекательное
плавание.
     ...Толстую тетрадь  в  зеленой  обложке нашла Катя.  Тетрадь была
запрятана в щели под стенкой у мастерской.
     Катя раскрыла тетрадь и прочитала: "Вахтенный журнал".
     - Ребята! - закричала Катя. - Я что-то нашла!
     - Это моя тетрадь,  - сказал Тошка.  - Я ее Прохору на рыболовные
крючки выменял.
     - Выменял,  значит,  не  твоя,  -  возразила Катя и,  перелистнув
страницу,  стала громко читать:  "Новый" - такое название я решил дать
острову,  на  который  вчера  двенадцатибалльным  штормом  при  потере
управления был выброшен наш корабль..."
     Ничего не  понимая,  Катя  хотела  продолжать  чтение,  но в этот
момент к ней подскочил Прохор.  Он выхватил из рук девочки  тетрадь  и
бросился бежать к станции, но столкнулся с Владимиром Павловичем.
     - Что с тобой,  Прохор?  Опять не поладил с Катей?!  Эх,  Прохор,
Прохор!
     - Она стащила...  - Прохор заикался от волнения и ярости.  -  Она
стащила... нашла дневник... судовой журнал...
     Ребята окружили Владимира Павловича и Прохора.
     - Успокойся, Прохор, - сказал Владимир Павлович. - Сейчас приедет
Степан Егорович.  Завтра наш катер будет спущен на  воду.  Теперь  все
можно рассказать ребятам. Дело в том, друзья, что наш рейс изменяется.
А капитан Безымянный уже найден.  На нашем катере мы поплывем вверх по
реке, в пионерский лагерь. И капитан Безымянный вместе с нами!
     Ребята недоумевали.
     - Где капитан Безымянный? Кто его нашел?
     - Вот  он,  отважный  капитан  Безымянный!  -  Владимир  Павлович
похлопал по плечу смутившегося Прохора.  Потом он указал на катер: - А
это его бывший корабль "Одинокий".  И  все  вы  находитесь  на  бывшем
острове Новом.
     Ребята с удивлением смотрели  на  Прохора.  Ну  и  выдумщик  этот
мальчишка!  А  все-таки он молодец.  Ведь это благодаря ему они теперь
имеют собственный корабль.
     Только Кирилка рассердился: "Так вот чьи это фокусы! И как это он
позволил себя  обдурить!"  Но  ссориться  было  не  время.  Ведь  если
рассказать   о   поездке  на  остров,  ребята  могут  только  над  ним
посмеяться.
     Кирилка сердито посмотрел на Прохора, но промолчал.
     Так была раскрыта тайна капитана Безымянного. А начиналась она...
     Однажды, обидевшись  на  учительницу,  на отца и на своего дружка
Тошку,  Прохор решил вести новую жизнь.  И хотя это была игра,  он все
делал  самым  серьезным  образом.  Прохор  придумал  историю  капитана
Безымянного, в которого он на несколько часов превращался после школы.
     В прошлом  году  для  водной станции соорудили новый мол.  Старый
мол, находящийся выше по реке, был заброшен и предназначался на слом.
     Хотя старый   мол   и  не  был  окружен  со  всех  сторон  водой,
воображение капитана Безымянного легко превратило его в остров. Прохор
даже и не подумал о том,  что за такую "вольность" он мог по географии
получить двойку. Вновь открытый остров был назван Новым.
     На старый   мол   тоже   в   прошлом   году  был  поднят  изрядно
поизносившийся моторный катер, принадлежащий затону.
     Еще в то время,  когда Прохор не учился в школе,  он любил и знал
наизусть стихи:

                     По синим волнам океана,
                     Лишь звезды блеснут в небесах,
                     Корабль одинокий несется,
                     Несется на всех парусах.

     Прохор думал,  что слово "одинокий" означает название корабля. И,
когда отец смастерил ему маленький игрушечный корабль,  Прохор красным
карандашом   вывел  на  носу  модели:  "Одинокий".  Название  это  ему
полюбилось,  и  теперь  оно  было  присвоено  катеру   или   "кораблю,
выброшенному  двенадцатибалльным  штормом  на скалистые берега острова
Нового", как об этом капитан записал в судовом журнале.
     Нетрудно догадаться,  что  выдумщик  Прохор  все  эти  названия и
выражения для своего судового журнала заимствовал из прочитанных книг.
     Но прошла неделя, и Прохору стало скучно играть в одиночестве. Он
уже подумывал,  что неплохо бы помириться с Тошкой.  Он думал также  о
том, что неплохо бы спустить "Одинокого" на воду и плавать на нем хотя
бы по реке.  Но это было невозможно.  Во-первых, одному такой катер не
спустить,  во-вторых,  катер  принадлежал  затону,  в-третьих,  катеру
требовался ремонт.
     Потом, читая  еще  одну  интересную  книжку,  Прохор  решил  игру
продолжить.  Он написал известное уже  нам  письмо  и  засунул  его  в
бутылку из-под рома,  а точнее - из-под лимонада.  Горлышко бутылки он
закупорил пробкой и  залил  сургучом.  Для  большей  убедительности  и
таинственности  Прохор  измазал  бутылку  глиной и тиной и выбросил за
борт, в "холодные, темные волны". На причале он написал краской буквы,
которые  обозначались  в  письме "Б.О.Н.",  что означало - Безымянный,
"Одинокий", Новый.
     Кирилку Прохор  "водил за нос",  продолжая играть,  зная,  что на
песчаном островке они все  равно  ничего  не  найдут.  Но  все-таки  с
Кирилкой ему было веселее.
     Свою тайну Прохор Мыркин - отважный  капитан  Безымянный  раскрыл
Владимиру  Павловичу,  разговаривая  с  ним  о  двойке и о неудавшейся
попытке поступить на "Сахалин".
     Когда начался  ремонт катера,  Прохор совсем забросил свою игру и
спрятал вахтенный журнал.  Он и сам не подозревал,  что придуманный им
капитан Безымянный так поможет ребятам.

СЧАСТЛИВОГО ПЛАВАНИЯ!

     Под аплодисменты  и  крики  "ура"  плавучий  подъемный кран легко
поднял катер с причала и бережно опустил на воду.
     Долгожданный день!  "Капитан  Безымянный",  который  почти  месяц
ремонтировался ребятами, сейчас плавно покачивался на отлогих волнах.
     Сколько за  это время узнано,  испытано,  пережито и радостей,  и
горестей, и треволнений!
     - А  что?  Корабль  добрый  вышел,  -  любуясь с причала катером,
сказал Степан Егорович.  - А еще  лучше  то,  что  вы,  сорванцы  мои,
кое-чему  за  это  время поднаучились.  И плотничать,  и слесарить,  и
малярить... Это хорошо!
     Может быть,  он  был и не так уж хорош,  этот катер.  Но в глазах
ребят он  был  красавцем,  первоклассным  судном,  мечтой,  наконец-то
осуществленной.
     Вот эти борта красили сами  ребята.  Они  помогали  ремонтировать
двигатель внутреннего сгорания,  закрепляли на болтах гайки, притирали
краны и клапаны, починяли кранцы, чистили медяшку, вырубали прокладки.
     Были, конечно,  и  неприятности,  когда  ребята  портили детали и
инструменты. Но сейчас об этом уже никто не вспоминал.
     И Кирилке за все эти дни никогда не было скучно.  И мечты Прохора
- капитана Безымянного о спуске "Одинокого" стали действительностью. И
Гриня,  и  Павлик,  и  другие  ребята  научились действовать рубанком,
стамеской,  напильником,  пожалуй,  не  хуже  Илюши  Ильина.  И  даже,
казалось,  Степан Егорович Ильин,  занимаясь с ребятами,  за это время
как-то помолодел.
     Во время   испытаний  катера  Степан  Егорович  сам  находился  у
двигателя.  У штурвала стоял Владимир  Павлович.  Ребята,  оказавшиеся
теперь  экипажем настоящего,  плавающего судна,  разместились всюду на
палубе и с замиранием сердца ожидали.
     И вот мотор дрогнул. Выхлоп, другой, третий... Быстро-быстро - не
сосчитать.  "Капитан Безымянный" подвинулся вперед  и  начал  набирать
ход.    Владимир    Павлович   перекатал   штурвал.   Катер   послушно
разворачивался.

x x x

     В первый рейс катер отплывал  через  два  дня  после  спуска.  На
причале  собралась  толпа.  Пришли  директор затона и инженер Тупиков.
Многие затонские ребята еще неделю назад уехали в пионерский лагерь за
триста  километров  вверх  по  реке.  Теперь  туда  же на своем катере
отправлялся весь экипаж "Капитана Безымянного".
     - В  первый рейс сам обязательно пойду,  - заявил директор затона
Степан Егорович. - Нужно посмотреть, что получилось.
     Только Андрейка  был недоволен.  Он стоял с матерью и Маринкой на
причале и готов был расплакаться. В рейс его не взяли.
     По команде вахтенные Илюша и Кирилка отдали швартовы. Послышалось
глухое  гудение  двигателя.   "Капитан   Безымянный"   развернулся   и
неторопливо поплыл вверх по реке.
     С берега махали шапками и платками.
     - Счастливого плавания, дорогие ребята!



    Евгений Степанович Коковин.
    Гостья из Заполярья


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)


                   (Сборник "Гостья из Заполярья")

                          Детская литература
                                Москва
                                 1980


     Три дня и три ночи плыл пароход но Северному  Ледовитому  океану.
Уже  целую  неделю  погода  стояла тихая,  безветренная,  и все-таки в
океане катились широкие,  отлогие волны. Они были удивительно гладкие,
эти волны, и моряки называли их мертвой зыбью.
     Пароход "Ямал" был большой,  но на безбрежном океанском просторе,
где  не  увидишь  даже  самой узенькой полоски земли,  пароход казался
маленьким и совсем одиноким.
     Впрочем, Лена  заметила,  что  одиночество  в  океане  совсем  не
беспокоит и не пугает команду парохода.  Матросы беспрестанно поливали
палубу  водой  из шлангов,  наводили всюду чистоту,  напевали знакомые
Лене песни и,  увидев ребят,  всегда ласково улыбались  им.  Вероятно,
морякам  было  особенно весело потому,  что они плыли домой,  в родной
порт Архангельск.
     Лена Вылко и раньше множество раз видела океан.  Всю свою, правда
еще небольшую, жизнь она прожила на Новой Земле. А ведь всем известно,
что  Новая  Земля  - это большой советский остров в Северном Ледовитом
океане. Но на пароход Лена попала впервые.
     Конечно, она не была в таком восторге от парохода,  в каком были,
например,  Степа Рочев и Игорь Васильев.  Но на  то  они  и  мальчики,
чтобы, попав на пароход, с утра до вечера лазать но трапам, приставать
с  расспросами  к  команде  и  мечтать  стать  штурманами  такого   же
великолепного парохода, каким был "Ямал".
     Однако Лена тоже  увидела  на  пароходе  много  занимательного  и
диковинного.  Прежде  всего  ей  понравилась чистота.  Все на пароходе
блестело и сверкало,  словно приборкой здесь занимались  десять  самых
аккуратных хозяек.  Но никаких хозяек, конечно, на "Ямале" не было, а,
как мы уже говорили, чистоту наводили матросы.
     Лена любила  стоять у борта и,  крепко держась за поручни,  долго
смотреть вниз, на воду. Из-под носа парохода выбивалась пышная пена, и
ее клочья стремительно проносились у самого борта к корме.
     Нравилось девочке  слушать,  как  в  машинном  отделении   звонит
телеграф. Это с капитанского мостика передают машинистам команды.
     Но как ни хорошо было на пароходе, все же и Лене и другим ребятам
хотелось  скорее приехать в Архангельск.  Многие из них еще никогда не
бывали на Большой земле и не видели города.  А ехали они в Архангельск
на экскурсию.
     Среди пятнадцати  маленьких  пассажиров  "Ямала"  были  ненцы   и
русские.  На  Новой  Земле  они  жили  и  учились,  а  их родители там
работали: один были промышленниками - охотились за тюленями и песцами,
другие  были  метеорологами - наблюдали за погодой,  третьи учителями,
четвертые электриками,  пятые... Да мало ли в Арктике, на зимовках и в
становищах, надо теперь людей!
     На четвертые  сутки  пароход  вошел  в  Северную  Двину,  и   все
пассажиры  начали  укладывать  свои  вещи.  А  ребята  теперь никак не
соглашались уходить с палубы.  Всем им интересно  было  посмотреть  на
берега и узнать, как тут живут люди и что они делают.
     Во-первых, деревья.  На Новой  Земле  нет  таких  высоких,  густо
растущих  берез,  елок  и  сосен.  Раньше  Лена видела высокие деревья
только на картинках и в книжках.  Но ведь даже самую хорошую  картинку
не сравнишь с тем, что существует на самом деле.
     Во-вторых, заводы.  Трубы у заводов но крайней мере  раз  в  пять
выше,   чем  труба  у  парохода.  Мария  Васильевна,  воспитательница,
сказала,  что на этих заводах пилят бревна на доски.  И действительно,
на  берегах  было  много беленьких,  уложенных в ровные штабеля досок.
Когда Лена издали увидела штабеля, то подумала, что это и есть город.
     Навстречу "Ямалу"  но реке плыли другие пароходы.  По сравнению с
"Ямалом" они были совсем маленькие.  Но,  должно быть, силы у них было
много.  Пароходики тащили за собой огромные баржи или длинные плоты из
бревен.
     Однажды из-за поворота реки выскочил моторный катер.  Он пронесся
у самого борта "Ямала" с такой быстротой,  что Лена даже не могла  его
как  следует  рассмотреть,  а  хорошо  видела  лишь бьющие из-под носа
катера высокие струи воды, похожие на пушистые усы.
     Домов на  берегах Двины встречалось все больше и больше.  А потом
на высоком берегу показался бульвар.  Из зелени  деревьев  тут  и  там
выглядывали  белые  здания.  Освещенные  клонившимся к закату солнцем,
дома казались ослепительно белыми, а деревья зелеными-презелеиыми. Чем
ближе подходил пароход к городу, тем выше поднимались дома. Они словно
вырастали на глазах.  Уже можно было разглядеть людей,  проходивших но
берегу.
     "Ямал" загудел, выбросив вверх длинную струю молочно-белого пара.
Это капитан сигналом просил,  чтобы на причале подготовились к встрече
парохода.
     Но на   пристани,  должно  быть,  уже  давно  поджидали  прибытия
парохода. Там собралось много встречающих.
     С капитанского  мостика  послышался  звонкий  перебор  телеграфа,
словно палочкой провели по стаканам,  стоящим  рядышком  на  столе.  И
сразу же звенящим перебором отозвалось машинное отделение.
     "Ямал" совсем  замедлил  ход  и  еще  раз  оглушительно  загудел.
Расстояние  между  пароходом  и  высоким  причалом быстро уменьшалось.
Стоящий на носу матрос бросил на причал круглый предмет,  за которым с
борта парохода потянулась тонкая длинная веревка.
     На причале человек в  синей  куртке  ловко  подхватил  веревку  и
потянул к себе, сноровисто перебирая ее руками. Веревка была привязана
к тросу,  который с шумом, подняв высоко брызги, бухнулся с парохода в
реку.  Такой же трос перебросили на берег и с кормы, и наконец пароход
был привязан, или, как говорят моряки, пришвартован к причалу.
     Ребятам не терпелось выскочить на берег, но воспитательница Мария
Васильевна строго-настрого  запретила  им  отходить  от  нее,  а  сама
выходить не торопилась.
     - Пусть все выйдут, сказала она. Нам спешить некуда.
     Когда почти  все  пассажиры  уже  вышли и Мария Васильевна велела
ребятам построиться в пары, к воспитательнице подошла девушка.
     - Здравствуйте,  сказала она весело.  Здравствуйте,  ребята!  Как
доехали? А я пришла вас встречать.
     Все пошли за девушкой по трапу на берег,  и самой последней сошла
с парохода Мария Васильевна.
     Для Лены и для всех других ребят тут было на что посмотреть.
     Едва группа вышла из портовых ворот,  как пришлось остановиться и
переждать, пока пройдут автомашины.
     Конечно, можно было бы пробежать  между  машинами,  что  и  хотел
сделать Степа,  но Мария Васильевна предупредила ребят,  а Степу взяла
за руку.
     Автомашины не  были  для  Лены  новостью.  Она видела их на Новой
Земле. Только здесь их было больше. Зато когда ребята вышли на главную
улицу,  Лена  увидела необыкновенное.  Маленький домик,  переполненный
людьми, двигался но улице.
     - Какой смешной домик на колесах! - воскликнула она.
     - Обыкновенный трамвай, - снисходительно заметил Игорь.
     Мария Васильевна  и  девушка,  которую  звали Надежда Георгиевна,
засмеялись.
     Трамвай! Лена  смущенно  улыбнулась.  Как  же она могла позабыть?
Конечно,  это трамвай, о котором им рассказывали в школе и который она
видела на картинке.
     Лена впервые видела город.  Поэтому трех- и четырехэтажные  дома,
часто  снующие  машины,  трамваи  и  множество  людей - все это было в
диковинку и рассматривалось с любопытством.
     Вечер был  тихий  и  теплый.  Было решено до туристской базы идти
пешком, хотя мальчикам очень хотелось прокатиться в трамвае.
     Тут всего  две  остановки,  - сказала Надежда Георгиевна.  Быстро
дойдем. А покататься в трамвае еще успеем.
     Туристская база  помешалась  в  четырехэтажной  школе.  В большой
комнате для гостей были приготовлены кровати и все прочее, чтобы можно
было хорошо и удобно жить.
     - Сегодня отдыхайте,  а завтра пойдем смотреть город,  -  сказала
Надежда Георгиевна.
     Лена, конечно,  как и остальные ребята,  сравнила  эту  школу  со
своей  школой-интернатом на Новой Земле.  Там школа тоже была большая,
хорошая,  светлая.  Однако сравнивать  было  трудно  -  четырехэтажное
кирпичное здание в Архангельске и одноэтажный,  хотя и просторный, дом
на острове.
     Сколько же учится в этой школе ребят!  Но сейчас были каникулы, и
школа пустовала. Лена еще больше удивилась, когда узнала, что в городе
таких школ не одна, а очень много.
     Хотя ребята ничего на пароходе не делали, а лишь гуляли по палубе
и рассматривали разнообразную судовую утварь,  путешествие их утомило.
Они с аппетитом поужинали и легли в кровати.  Только  Степа  никак  не
хотел укладываться спать и долго стоял у окна.
     - А смотрите,  смотрите,  голубая!  - кричал он.- Вы такой еще не
видели!
     Это он  рассматривал  легковые  автомашины.  Степа   даже   начал
подсчитывать их, но скоро сбился со счета, потому что некоторые машины
как две капли воды были похожи одна на  другую.  А  кто  знает,  может
быть,  одна  машина  уже  пять  раз прошла перед окнами.  Попробуй тут
подсчитай!
     А Лена  как легла,  так ни о пароходе,  ни о машинах,  ни о Новой
Земле не подумала,  а моментально уснула и,  кажется,  даже не  видела
никаких снов.
     Разбудил ее голос Степы. Вот какой беспокойный мальчишка! Позднее
всех лег и раньше всех проснулся.
     После завтрака ребята вышли на крыльцо школы. Было воскресенье, и
потому улицы города в этот час оставались еще тихими, малолюдными.
     Первым, кого увидели ребята на улице,  был  дворник.  Он  шел  но
асфальтовому  тротуару и собирал в железный ящик мусор,  сбитые ветром
листья деревьев.
     Потом, гремя   колесиками  но  асфальту,  промчался  на  самокате
босоногий мальчик.  Хотя Лена уже видела и самолеты,  и автомашины,  и
трамваи,  самокат показался ей очень искусным изобретением.  Жаль, что
мальчик не обратил на них никакого внимания  и  укатил,  скрывшись  за
поворотом.
     Из подъезда соседнего дома  выскочила  собачонка  и  подбежала  к
ребятам.  До  чего  она  была  маленькая  и  смешная!  Лена  просто не
поверила,  что это собака.  На Повой Земле она видела множество собак,
но  все  они  были большие,  сильные,  с густой пушистой шерстью.  Там
собаки бегали в упряжках, на санках перевозили людей и разный груз.
     А такая собачонка, наверное, и с кошкой не справится.
     Очевидно, ребята поправились собачонке. Она не отходила от них, а
потом увязалась за ними в школу.
     Днем ребята должны были пойти в Сад пионеров,  а потом -  в  цирк
или  в  кино.  Надежда Георгиевна сказала,  что нужно только подождать
товарища Петрова из обкома комсомола.
     А ждать уже надоело.
     - Может быть, он заблудился, этот товарищ Петров? - сказал Степа.
- Такой большой город,  так много школ... Может быть, он попал не в ту
школу...
     Ребята ходили по длинным коридорам и заглядывали в классы.
     Лене тоже наскучило ждать.  Она поднялась по широкой лестнице  на
второй этаж. Но лестница вела еще выше. Лена поднялась на третий этаж,
а лестница так и манила ее еще выше.
     Но Лена не решилась подниматься выше, а открыла дверь и оказалась
в таком же коридоре,  какой был внизу.  Она прошла несколько дверей  -
все они были закрыты...
     Лена уже хотела повернуть обратно и потянула за  ручку  еще  одну
дверь. И дверь открылась.
     Девочка заглянула в комнату и увидела много шкафов со стеклянными
дверцами.  А  почему  бы  ей  не  зайти в комнату?  Ведь она ничего не
возьмет, а только посмотрит.
     Осторожно прикрыв за собой дверь, Лена подошла к шкафу.
     Стеклянная посуда - круглые бутылочки,  продолговатые  бутылочки,
тарелочки и очень много трубочек. Во втором шкафу на полках за стеклом
тоже лежали трубки и стояли бутылочки с причудливыми горлышками.
     Но самым  чудесным,  что  увидела  Лена,  были маленькие,  совсем
крошечные весы.  Весы были точно такие же,  как в магазине,  но раз  в
пять меньше. У них были настоящие медные скалочки и между скалочками -
вытянутые друг к другу утиные носики.  Рядом с весами лежал  небольшой
ящик.  Словно птенцы, выглядывали из гнезд ящика желтые головки гирек.
Самая крайняя гирька была такой маленькой и забавной,  что Лена  долго
не могла оторвать от нее глаз.
     Вдруг Лена вспомнила,  что ее,  очевидно,  ждут,  а может быть, и
разыскивают. Может быть, товарищ Петров уже давно пришел.
     Она вышла из  комнаты  и  поспешила  к  лестнице.  Бегом  девочка
сбежала по ступенькам и оказалась у выхода.  Но что это такое?  Где же
коридор? Где комната, в которой они ночевали?
     Тут Лена поняла, что спустилась вниз по другой лестнице.
     Подниматься снова на третий этаж Лена  не  захотела  и  вышла  во
двор.  Ворота  на  улицу,  как  назло,  оказались  закрытыми.  Но Лена
заметила проход в соседний двор и направилась туда.  Вскоре ей удалось
выйти на улицу.
     Громыхая и позвякивая,  прошел трамвай - два вагона.  Лена  долго
смотрела ему вслед.  Улица была прямая и уходила далеко-далеко.  Всюду
из-за заборов выглядывали тополя и березы.
     Опять появился  мальчик  на  самокате.  За  ним  с  веселым  лаем
промчалась та самая собачонка, что пристала к ним утром.
     Едва Лена   сделала  два  шага,  как  собачонка  снова  вынырнула
откуда-то сзади и бросилась на трамвайный  путь.  А  между  тем  вдали
показался вагон. С ума она сошла, что ли, глупая пустолайка!
     - Уходи! - закричала Лена в ужасе. - Дурочка, уходи!
     Но собачонка  спокойно  принялась обнюхивать рельсы,  словно и не
подозревая о надвигающейся опасности.  Лена шагнула с тротуара,  но ей
преградила дорогу отчаянно гудящая высокая машина с красным крестом, и
трамвай был уже совсем близко.
     Лишь в  самую  последнюю минуту,  когда трамвай был не больше чем
метрах в трех, собачонка неторопливо отбежала в сторону.
     Вагон прошел, и на улице стало тихо. Лена побежала за собачонкой.
Однако собачонка не давалась в руки,  а увертывалась и прыгала  вокруг
девочки. Наконец Лена устала.
     - Ну хорошо же,  - рассердилась она,  пусть тебя задавит!  Только
тогда я уже не виновата!
     Она еще раз позвала собачонку,  но  та  юркнула  в  подворотню  и
больше не показывалась.
     А время шло, и нужно было торопиться к ребятам. У подъезда никого
не было. Не нашла Лена никого и в своей комнате. Куда же все скрылись?
Неужели Мария Васильевна ушла с ребятами,  а ее оставила?  Лена готова
была расплакаться.
     - Девочка, как тебя зовут? - услышала она.
     Пожилая женщина  с  вязаньем  в  руках  сидела около двери.  Она,
вероятно, охраняла школу.
     - Как тебя зовут? Поди-ка сюда.
     Лена обрадовалась.  Наверное,  эта  тетенька  знает,  куда   ушли
ребята.
     - Меня зовут Лена.
     Женщина нахмурилась.
     - Где же ты пропадала? - спросила она. - Тебя тут искали, искали,
с  ног  сбились.  Дети  ушли  куда-то  с Надеждой Георгиевной,  а ваша
учительница тебя разыскивает.  Разве можно уходить без спросу!  А если
трамвай?  А если грузовик?  Он,  дорогая,  не разбирается,  с новой ты
земли или со старой. Долго ли до греха!
     - Что же мне теперь делать? - спросила Лена дрогнувшим голосом.
     - А ничего не делать,- ответила женщина. - Сидеть ведено и ждать.
Вот садись поди на крылечко и жди!
     Ждать! Сидеть и ждать!  Это в то время, когда все ребята играют в
Саду пионеров, качаются на качелях, катаются на верблюдах!
     Лена вышла из школы, села на ступеньку и заплакала.
     Неизвестно, сколько времени пришлось бы ей сидеть и горевать,  но
тут к подъезду подошел мальчик.
     Он остановился около Лены и участливо посмотрел на нее:
     - Ты почему плачешь?
     Лена подняла  голову.  Мальчик  был в синей курточке.  На груди у
него поблескивала звездочка.  Такие звездочки Лена видела на погонах у
военных командиров.
     "Что с ним разговаривать?  - подумала Лена.  - Все равно он ничем
не поможет".
     - Как тебя зовут? - опять спросил мальчик.
     - Лена.
     - А фамилия?
     - Вылко.
     Мальчик, видимо, удивился.
     - Таких  фамилий  не  бывает,  - сказал он убежденно.  И вдруг он
догадался: - Ты, наверное, не русская?
     - Я ненка. Мы сюда приехали с Новой Земли.
     - С Новой Земли? На чем приехали?
     - На пароходе.
     Мальчик сразу проникся уважением к маленькой  девочке.  Он  знал,
что Новая Земля находится где-то далеко-далеко на Севере, в Арктике.
     - А тебя как зовут? - спросила Лена.
     - Андрей. А с кем ты приехала?
     Лена рассказала обо всем,  а когда сказала, что осталась одна, на
глаза ее снова навернулись слезы.
     - Не плачь, сказал Андрей. - Если они ушли в Сад пионеров, то это
совсем близко, и мы в момент их найдем.
     - А мы не заблудимся? - с тревогой спросила Лена.
     Ну вот  еще!  -  Андрей  засмеялся.  -  Я знаю в Архангельске все
улицы.  Я даже в Соломбале бывал. А это далеко-о-о! За рекой, но мосту
нужно идти.
     - А машины нас не задавят?
     - Не бойся, успокоил Андрей. Со мной ты не пропадешь!
     Они перешли  трамвайный  путь  и  направились  но  улице  Павлина
Виноградова - по самой главной улице Архангельска.
     - А у вас с Новой Земли Северный полюс видно? - спросил Андрей.
     - Не знаю, я не видела, - простодушно созналась Лена.
     - Нам в школе рассказывали про Новую Землю,  - сказал Андрей. - И
про Северный полюс и про жаркие страны. И про ненцев и про узбеков. Ты
знаешь про узбеков?
     - Знаю, нам тоже говорили. Только я забыла уже.
     - Это дружба народов,  - пояснил Андрей.  - Мы все  друзья.  Люди
всех народов. Значит, ты ничего не бойся, когда идешь со мной.
     - Я не боюсь, - сказала Лена.
     Идти но главной улице было интересно, особенно для Лены. Вее, что
было на улице,  Андрей видел по крайней мере сто раз,  а может быть, и
двести.  Но  сейчас  он считал себя экскурсоводом и старался подражать
тому инженеру,  который показывал машины  и  станки,  когда  Андрей  с
учительницей и другими ребятами ездил на лесопильный завод.
     Андрей был знатоком машин и  пароходов,  он  мог  точно  отличить
лейтенанта от майора,  мог рассказать,  в каком доме помещаются лесной
трест,  "Скорая помощь",  милиция,  почтамт или  поликлиника.  Словом,
городские познания его были самыми разносторонними.
     Однако Лена, хотя и жила всю жизнь в Арктике, тоже многое знала и
видела.
     На перекрестке улиц на столбе висел огромный радиорепродуктор.
     - Это в Москве говорят, - начал было Андрей.
     - Я знаю,  - сказала Лена.  -  Мы  на  Новой  Земле  каждый  день
слушаем... Ты любишь слушать "Пионерскую зорьку"?
     Оказалось, что на Новой Земле в домах горит  электричество,  Лена
много раз видела кино.
     Но было и много такого, о чем Лена не знала.
     Какое удовольствие,  например,  было рассказать о танке! Огромный
серый танк стоял у музея.  Он остался  в  Архангельске  с  тех  давних
времен    гражданской    войны,    когда    на    Севере   хозяйничали
англо-американские интервенты.  Красная Армия прогнала  интервентов  и
захватила у них этот танк.
     Андрей и Лена долго  простояли  у  окон  музея.  Там  были  видны
скелеты  каких-то странных животных,  чучела птиц и зверей,  множество
моделей кораблей.
     Потом Лене  понравился  большой  дом,  на  котором  было написано
"Медицинский институт". Когда же она узнала, что в этом доме учатся на
врачей, то никак не хотела уходить отсюда. Ведь Лена сама хотела стать
врачом.
     - Я тоже буду учиться в этом доме,  - прошептала девочка, все еще
оглядываясь, когда Андрей потянул ее за руку.
     - А у вас есть шаманы? - спросил Андрей.
     Он слышал,  что ненцев лечили шаманы.  Но Лена даже не знала, что
такое шаман, и Андрею пришлось ей долго объяснять.
     - Такой колдун с бубенчиками.  Он пляшет и кричит,  как дикий,  и
обманывает ненцев...
     - Никаких шаманов у  нас  нету,  -  заявила  Лена,  -  а  есть  в
амбулатории врач Ольга Петровна.  Ты бы знал, как у нее хорошо! Чисто,
и все такое беленькое...
     Проходя мимо  Дома  Советов,  Лена  удивилась:  сколько  у  этого
большого дома окон  -  не  сосчитать!  Потом  они  прошли  Центральный
почтамт,  откуда,  объяснил  Андрей,  отправляют письма в Москву,  и в
Ленинград, и на Новую Землю, и на Дальний Восток, и в Крым.
     Когда они  миновали  еще  квартал  и  были уже у Большого театра,
Андрей вдруг спохватился.  Ведь они давно  прошли  улицу,  на  которой
находится Сад пионеров! Теперь нужно было возвращаться.
     - Мы сядем в трамвай и быстро доедем, - решил Андрей.
     Едва Андрей и Лена влезли в вагон,  как он звякнул и тронулся,  а
кондуктор - тетя с большой кожаной сумкой и со  свитками  на  груди  -
сказала:
     - Граждане, получите билеты!
     Вот так  штука!  Об  этом  Андрей  не  подумал.  Секунды  две  он
колебался.  Дело в том,  что мелочи у него не было,  но  в  карманчике
куртки лежали десять копеек,  предназначенные совсем не для трамвая, а
на мороженое.  Конечно, можно было сказать кондуктору, что денег у них
нет, и выйти на следующей остановке. Но тут Андрей взглянул на сияющее
лицо Лены.  Она первый раз ехала в трамвае.  И тогда он без  колебаний
вытащил монету и подал кондуктору.
     Сад пионеров,  куда пришли  Андрей  и  Лена,  был  небольшой,  но
уютный. У входа к Лене подбежала огромная собака. Девочка вскрикнула и
метнулась в испуге в сторону.  Конечно,  с чужими собаками плохо иметь
дело.  Однако Андрей, не раздумывая, бросился между Леной и собакой. К
счастью, поблизости оказался хозяин собаки, который прикрикнул на нее,
и собака оставила ребят в покое.
     - Не бойся, - сказал Андрей. - Со мной ничего не бойся.
     Андрей и  Лена  вошли  в Сад пионеров.  А какой замечательный был
этот  сад!  Красиво  рассыпал  фонтан  сверкающие  на  солнце  брызги.
Разноцветные флажки колыхались от легкого ветерка.  Птицы посвистывали
в густых кронах деревьев.
     Нигде и никогда Лена не видела столько ребят.
     Андрей и Лена осмотрели в саду все щиты с изображением  животных,
покачались на качелях и даже покатались на верблюде.
     Можно было бы еще поиграть  в  мяч,  покататься  на  трехколесных
велосипедах, послушать у радиоусилителей музыку. Но ведь Андрей и Лена
пришли сюда разыскивать Лениных товарищей,  а их здесь  не  оказалось.
Лена приуныла.
     Андрей уверенно сказал:
     - Не беспокойся! Мы их найдем, вот увидишь.
     - Давай,  Андрюша,  сходим в школу,  где мы  живем.  Может  быть,
ребята уже вернулись. А потом мы еще придем сюда. Здесь хорошо!
     - Пойдем,  согласился Андрей. - И мы обязательно вернемся, потому
что сегодня здесь будет пионерский костер. Мне ребята говорили.
     Сколько времени прошло,  как они ушли,  этого не могли сказать ни
Андрей, ни Лена. А времени прошло много, по крайней мере часа три.
     Они вернулись к школе.  Однако у подъезда никого не  было,  кроме
того мальчишки с самокатом, которого Лена видела утром.
     Мальчик сидел на ступеньках крыльца и сердито кряхтел,  возясь  с
самокатом. Соскочившее колесо никак не насаживалось на ось.
     - Давай я тебе помогу, - предложил Андрей.
     Но мальчик лишь усмехнулся:
     - Не мешай! Тут механиком надо быть.
     - А ты механик, что ли?
     - Конечно, механик. Я еще изобретателем буду.
     Нисколько не удивившись такому ответу, ребята оставили "механика"
в покое.
     Кто-то сзади положил Лене на плечо руку.
     - Где  ты  пропадала,  Лена?  -  Это   была   Мария   Васильевна,
воспитательница.  -  Мы  все  из-за  тебя  переволновались.  Звонили в
милицию. Где ты была?
     - Мария Васильевна... - только и могла произнести Лена.
     - Не сердитесь на нее,  - выступил вперед Андрей.  - Она была  со
мной.
     Но Мария Васильевна и не могла сердиться.  Она видела,  что  Лена
сама переживает свою вину.
     - Ну хорошо,  потом расскажешь.  А сейчас иди обедать.  Ты и  так
наказала себя. Все ребята побывали в цирке.
     - Да,  в цирке интересно,  - вздохнул Андрей. - Но ничего, мы еще
сходим в цирк вместе с Леной.
     Значит, у тебя  уже  здесь  товарищи  нашлись!  -  сказала  Мария
Васильевна.
     Лена смутилась.
     - Мария  Васильевна,  - сказал Андрей,  - сегодня в Саду пионеров
костер. Пойдемте с нами! Будет очень интересно.
     Мария Васильевна сказала, что нужно об этом подумать.
     Когда они все вошли в комнату, среди ребят поднялся невообразимый
шум, словно они не видели Лену целый год. Одни расспрашивали Лену, где
она была,  другие рассказывали про цирк,  третьи просто тормошили  ее,
радуясь, что Лена наконец нашлась.
     Вечером все вместе - и Лена,  и Андрей,  и все остальные ребята -
пошли в Сад пионеров.  Оказалось, что Мария Васильевна знала о костре,
но умолчала.  Оказалось также, что ребятам, приехавшим в Архангельск с
Новой Земли, было прислано специальное приглашение прийти на костер.
     Да иначе и не могло быть.  Ведь костер-то в этот день и зажигался
в честь маленьких новоземельцев. Этот костер посвящался дружбе русских
и ненецких ребят.
     Вечер был теплый, тихий и, как всегда это бывает летом на Севере,
очень светлый.  Хотя собралось много-много ребят, в саду стояла полная
тишина.
     Костер уже   зажгли.   Длинноязыкое   яркое   пламя    вытянулось
высоко-высоко,  почти  до  верхушек  деревьев,  а  еще выше поднимался
легкий  прозрачный  дым.  И  все   в   саду   было   наполнено   такой
торжественностью, что Лена стояла среди ребят как зачарованная.
     Вначале выступала Мария Васильевна. Она рассказала о Новой Земле,
о   школе-интернате,   о  том,  как  живут  на  далеком  острове  дети
промышленников и зимовщиков.
     Потом стал говорить старый учитель,  который бывал на Новой Земле
и в тундре,  когда еще не свершилась Октябрьская революция.  Тогда  на
Дальнем  Севере  не  было  никаких школ и все ненцы были неграмотными.
Ненецкие зверобои не любили и боялись русских,  потому что приезжавшие
с  Большой  земли  торговцы обманывали и обворовывали их.  Но особенно
плохо тогда жилось ненецким ребятам,  которые не  знали  ни  книг,  ни
игрушек и жили в грязи и в нищете.
     Но те времена прошли и больше никогда не вернутся.
     - Теперь  в  Заполярье  другая,  новая  жизнь,  -  сказал  старый
учитель.  - Там построены школы,  больницы,  магазины.  Туда  приехали
другие русские - не торговцы, а строители, врачи, геологи.
     Лена слушала старого  учителя  и  думала  о  том,  что  хотя  она
находится  очень  далеко  от  дома,  но  ей хорошо здесь,  ее окружают
славные,  добрые люди,  желающие ей настоящего счастья. Она знала, что
если  она  поедет  еще  дальше  -  в  Москву,  и  еще дальше - по всей
Советской стране,  у нее,  у маленькой ненки,  будут такие же  друзья,
каких она встретила здесь.
     Вдруг она услышала свое имя.  Она услышала, как ребята захлопали.
Это ее, Лену Вылко, русские школьники просили выступить у костра.
     В другое время Лена,  может быть,  не осмелилась бы выступать. Но
сейчас ее словно кто-то поднял с места.
     Ребята еще  долго  хлопали,  а  когда  все  утихло,  Лена  начала
говорить.  И  она сама удивилась,  как все просто и хорошо получилось.
Она рассказала о том,  как сегодня отстала от своих и как ее  встретил
русский  мальчик  Андрюша,  как  он  помогал  ей  во  всем  и  как они
подружились.
     Лена рассказывала, и ребята дружно хлопали ей.
     А в середине тесного круга  ребят,  чуть  покачивая  длинноязыким
ярким пламенем, горел пионерский костер - костер большой дружбы.



    Евгений Степанович Коковин.
    Полярная гвоздика


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)


                         Повесть-путешествие

                     Сборник (МЫ ПОДИМАЕМ ЯКОРЯ)
                 СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
                                1972 г

     Живут на  нашем  Севере  Сказки и Легенды,  смелые и героические,
затейливые и мечтательные,  светлые и улыбчивые. Великое множество их,
сестриц-волшебниц.   Весело   и   вольготно   живут   они   в  теремах
резных-узорчатых,  в простых крестьянских избах и на  сценах  сельских
клубов,   на   рыбацких   станах,   в   чумах  и  на  базах  оседлости
пастухов-оленеводов.  И владеют Сказки и Легенды на  Севере  огромными
землями. От древнего города Великого Устюга раскинулись их владения по
могучей и раздольной Северной Двине,  по медвежьим берегам  Беломорья,
по   неохватным   ягельным1   просторам   ненецкой  тундры  до  самого
Камня-Урала и по далеким заполярным островам  до  хмурого  и  сурового
батюшки Груманта-Шпицбергена.
     1 Ягель - тундровый мох, корм северных оленей.
     Много-много сказок и легенд, былин и сказаний на Севере, но никто
не знает их больше, чем старый Степан Егорович Поморцев.

1. К ДАЛЕКОМУ ОСТРОВУ

     Большой океанский  теплоход  отправлялся  в  рейс  -  к  далекому
заполярному острову.
     Палуба теплохода  была  заполнена   пассажирами,   а   причал   -
провожающими.  Те  и  другие  перекликались,  о чем-то напоминали друг
другу.  Слышались напутствия и пожелания счастливого плавания.  Царило
то пестрое,  веселое, а иногда и чуточку в чем-то тревожное оживление,
какое обычно бывает при отплытии большого пассажирского корабля.
     Старший штурман  и  боцман  были  уже на своих местах,  на баке -
носовой части палубы. Оставались последние минуты прощания с городом.
     Одним из   последних   на  борт  теплохода  неторопливо  поднялся
маленький,  но плечистый,  бородатый и гривастый  старик,  похожий  на
колдуна-лесовика.  А еще он чем-то напоминал старого-престарого седого
моржа.  За плечи старика,  словно цирковая обезьянка,  цеплялся  тощий
парусиновый мешок с карманами,  обшитыми полосками коричневой кожи.  В
одной руке пассажир держал старый черный  плащ-дождевик,  в  другой  -
такую же старую черную шляпу.
     Хотя старик и походил на колдуна,  его никто не  испугался,  даже
маленькие дети,  которые были и на теплоходе,  и на причале. Наоборот,
многие пассажиры старику обрадовались. С теплохода его приветствовали.
А  молодой  капитан  судна  даже  сошел  с  мостика  встречать  нового
пассажира.  В  этом  большом  портовом  городе  Степан  Егорович   был
старожилом, и все жители хорошо его знали.
     Да, этого колдуна звали просто - Степан Егорович Поморцев.  И был
он  известен  всей  стране  своими  сказками - веселыми,  хитроватыми,
причудливыми  и  чуточку  растрепанными.  Необыкновенные  его   сказки
пронзительно  пахли хвоей сосен и елок,  растущих на высоких береговых
сопках Беломорья.  Они  искрились  кристалликами  торосистых  полярных
льдов.  И  наполнялись северным шумом - криками белой совы и разбойной
чайки-бургомистра,   посвистом   пуночки,   недовольным   ревом    его
заполярного  величества  белого  медведя  и  завыванием  бесноватой  и
мстительной пурги - хад.  А потом  в  сказке  вдруг  наступала  не  то
мирная, не то коварная и гибельная тишина штилевого холодного океана и
вековечной мерзлоты.
     Когда-то в  давние  времена  Степан  Егорович  плавал матросом на
больших пароходах,  повидал многие дальние чужеземные страны и еще  до
Октябрьской  революции  несколько  лет  жил среди ненцев на заполярном
острове Новом, куда сейчас уходил теплоход.
     Тогда Поморцев был не только моряком,  он был художником, полюбив
цветные карандаши,  краски и глину для лепки еще в детские годы.  А  в
юности   он   был   не  только  моряком  и  художником,  но  и  членом
революционного кружка в своей морской слободе.
     Впервые Степан  Егорович  приехал  на  остров  Новый  задолго  до
революции,  скрываясь от жандармов. Знакомый капитан парохода, шедшего
в Заполярье, спрятал молодого революционера в своей каюте еще накануне
отхода.  Сюда жандармы без особого прокурорского указания  входить  не
имели права.  Они могли осмотреть трюмы,  побывать в кубриках команды,
даже  заглянуть  в  пассажирские  каюты.  Но  капитанский   мостик   и
капитанская каюта были местами запретными.
     Поморцев в том рейсе появился на палубе, когда пароход уже полным
ходом  шел  по  Белому морю,  держа курс в Ледовитый океан,  к острову
Новому, и никаких жандармов на судне, конечно, уже не было.
     Да, это было очень давно, задолго до Октябрьской революции. Тогда
и были первые  встречи  молодого  революционера  и  художника  Степана
Поморцева с ненцами-островитянами.  Тогда он впервые услышал от старых
ненцев чудесную легенду об отважном вожде тундровиков Ваули Ненянге, о
волшебном цветке - полярной гвоздике и о стреле восстания,  до сих пор
разыскиваемой неуемными одиночками охотниками.
     Два года  прозимовал  тогда  Поморцев на острове.  Он охотился на
моржей,  тюленей, песцов и записывал от поморов зверобоев и от жителей
Заполярья - ненцев - затейливые сказки,  волшебные легенды и протяжные
северные песни.  Ненцы любили сказочника,  доброго  русского  человека
Поморцева  и  называли  его  Тохолкода.  Юре,  Нинека,  что  по-русски
означает: Учитель, Друг, Старший брат.
     Он был  желанным  гостем во всех чумах.  Старики ненцы считали за
честь посидеть и потолковать с ученым русским у  костра,  попить  чаю,
которого у Поморцева всегда было вдоволь.
     Еще трижды приезжал Поморцев на остров до революции  и  дважды  -
после  того,  как  на острове образовался Совет.  Все островитяне - от
древних стариков до  чумазых  малышей  -  были  знакомыми  и  друзьями
художника.  Он  путешествовал  по берегам и по тундре - на оленях,  на
собачьих упряжках и пешком.  Он рисовал карандашом и красками  тундру,
зимой  заснеженную,  а  летом  наряженную в неяркое разноцветье ягеля,
морошечника, мелкой незабудки, лютика, камнеломки и полярного мака. Он
рисовал море, бухты, узкие речушки и высотки, быстрые оленьи упряжки и
величественных лебедей на воде и в полете.
     Ненцы шли к нему за добрым словом и советом,  за восьминкой чаю и
зарядом пороха и дроби.  И никогда они не знали отказа,  не слышали от
своего друга-юре дурного слова.
     Таков он был,  этот русский  человек,  умный  сказочник-колдун  и
художник.
     Маленькая пассажирка  Наташа  Лазарева,  дочь  старшего  механика
теплохода,  стояла  на  палубе  у борта.  Начались летние каникулы,  и
проводить их Наташа будет не в городе,  не в пионерском лагере,  а  на
заполярном острове.  Раньше Наташа часто бывала на судне у отца, много
раз провожала его в далекие рейсы,  но в море,  в  Заполярье,  девочка
отправлялась впервые.
     Был конец июня.  В гости к Лазаревым с юга приезжала тетя, сестра
Наташиной   матери.   Уезжая  домой,  в  Крым,  она  настойчиво  звала
племянницу на время каникул к себе  в  гости.  Мать  тоже  уговаривала
Наташу  поехать  с  тетей  к  Черному  морю.  Но  Наташа,  к всеобщему
удивлению, наотрез отказалась. Она давно мечтала пойти с отцом в рейс.
Она давно хотела побывать в Заполярье, на острове Новый. А сманивал ее
туда своими рассказами старинный отцовский  друг,  метеоролог  Алексей
Кириллович Осипов. Он многие годы зимовал на острове.
     Приезжая на Большую землю в отпуск или в командировку, дядя Алеша
всегда останавливался у Лазаревых.
     Мать не хотела отпускать Наташу в Заполярье даже и с отцом: "Ведь
там же льды,  дикий холод!  Ведь там погибли Седов, Русанов, Брусилов,
Амундсен!.." Что поделаешь? Мама есть мама!
     Мама боялась,  мама не отпускала,  а Наташа настаивала:  "Поеду с
папой, и никуда больше!" Отец, Петр Иванович, посмеивался над мамой и,
обращаясь  к дочери,  шутливо напевал:  "У тебя такой характер,  что с
тобою не шути!  Поехали,  доченька!  Тебя там ждут! Дядя Алеша ждет, и
Илюшка Валей ждет.  Хороший мальчишка.  Он на острове и родился.  А на
будущий год мы Илюшку к нам в гости пригласим!"
     И поездка Наташи была решена.
     Сейчас Наташа с нетерпением ожидала отплытия теплохода. Матери на
причале  уже  не  было.  Она  ушла  раньше отхода,  чтобы проводить на
железнодорожный вокзал тетю, которая уезжала домой в этот же день.
     Девочка была в новеньком,  настоящем спортивном костюме. Голубой,
с белыми каемками на  высоком  воротнике  и  на  рукавах,  костюм  был
чуточку  великоват,  но ведь Наташа еще должна была расти.  А главное,
костюм настоящий,  спортивного  общества  "Водник".  И  не  было  этих
несносных  туфель,  а  были  отличные кеды.  В таких кедах можно будет
хорошо ходить и по песку и по тундровым болотам.
     У Наташи две толстенькие косы, заплетенные тоже голубыми лентами.
Наташа одно время подумывала:  а неплохо бы  освободиться  от  длинных
волос,  остричься  под  мальчишку,  но  мать  воспротивилась,  и  отец
поддержал маму.  Какая же это девочка,  какая это школьница без кос? А
глаза у Наташи тоже голубые,  глаза северянки.  Это хорошо. Вот только
нос чуть-чуть вздернут. Но Наташа мирится с этим хотя бы потому, что у
отца тоже такой нос,  широковатый,  и от этого лицо его всегда кажется
веселым и добрым.
     Словом, у  Наташи  все  такое же,  как у отца:  глаза,  и нос,  и
волосы.  И,  конечно,  такой же  характер,  о  котором  мама  говорит:
"Упрямый.  Настойчивый.  Беспокойный.  Вообще,  какой-то  такой..."  А
Наташа считает, что характер у нее обыкновенный и главное - отцовский.
Но  у  папы  боевые  заслуги.  Во  время  войны он служил на торпедном
катере,  отличился в боевых действиях против гитлеровцев  и  награжден
двумя  боевыми  орденами.  А  совсем  недавно  за  отличную  работу на
теплоходе, на котором плыла Наташа, папа получил орден Ленина.
     Что ж,  Наташа  тоже когда-нибудь отличится,  совершит что-нибудь
особенное.
     На теплоходе  Наташе уже давно все было знакомо.  Она бывала и на
капитанском мостике,  и в машинном отделении и  даже,  к  ужасу  мамы,
спускалась в трюмы.
     Появление сказочника обрадовало и Наташу.  Она знала его и  часто
встречала  на  улицах  своего  города.  А  однажды  старый сказочник и
художник даже приходил к  ним  в  школу  и  рассказывал  ребятам  свои
забавные и веселые сказки и чудесные легенды.
     Когда теплоход отошел от причала,  Наташа побежала в каюту, чтобы
сообщить  отцу о сказочнике.  Но Петра Ивановича в каюте не было.  При
отходе старший механик находился в машинном отделении.
     Наташа снова поднялась на палубу и увидела Поморцева, окруженного
пассажирами. Он что-то рассказывал. Наташа подошла и прислушалась.

2. НЕНЕЦКАЯ ЛЕГЕНДА О РУССКОМ БОГАТЫРЕ

     - Есть  у  ненецкого  народа,   -   негромко   и   чуть   певуче,
по-северному, говорил старик Поморцев, - небольшая легенда.
     ...Когда-то очень давно-предавно хорошо жилось  ненцам  на  своей
тундровой земле.  Много было оленей.  Несметно водились в тундре белый
песец и голубой песец,  рыжая  и  чернобурая  лисицы  и  горностай,  в
море-океане - тюлень,  нерпа и морж,  рыба всякая. И птицы разной было
вдоволь.
     Посмотрел однажды  всемогущий  бог Нум с неба на землю и затрясся
от гнева.
     "Негоже так,  - в ярости буйной раздумывал Нум.  - Негоже,  чтобы
равная жизнь и на небе и на земле была!"
     И послал  он  на  землю  своих злых духов,  приказал им испортить
жизнь ненцам.
     Через год снова посмотрел Нум на землю.  Хуже стали жить люди,  а
все-таки в каждом чуме есть мясо и сало,  есть шкуры и  одежда.  Ненцы
даже песни поют.
     Опять позвал всемогущий бог Нум злых духов, стал их ругать на чем
свет стоит: плохо выполнили духи приказ Нума.
     Попросили злые духи у Нума,  у своего повелителя,  в помощь  себе
земных  колдунов-шаманов.  Согласился  Нум,  дал  им  земных  шаманов.
Спустились злые духи на землю,  призвали к себе шаманов,  стали  совет
держать - сообща думать, как сделать ненцев несчастными.
     Самое страшное придумал самый старый и самый хитрый шаман.
     Он сказал:
     - Нужно отнять у людей солнце,  и тогда не будет на земле хорошей
жизни.
     Когда солнце  спустилось  низко-низко,  злые  духи  сняли  его  с
небосвода и отдали шаманам. А шаманы спрятали солнце под самым большим
ледником. И стало в тундре совсем темно и холодно.
     "Будем держать  солнце  взаперти семь лет,  - порешили шаманы.  -
Сделаем подряд семь полярных ночей.  И в темноте тайно будем уводить у
ненцев оленей".
     А одна только полярная ночь длится несколько месяцев.
     Все холоднее  и  холоднее  становилось  в  тундре.  Озера  и реки
промерзли до дна. Земля покрылась ледяной корой. Пропал ягель - олений
корм.  Стали  гибнуть  от  голода  олени  у ненцев и звери от холода в
тундре. Печальной и голодной землей стала тундра.
     Охотники возвращались из тундры без добычи. И если бы над тундрой
не сияла путеводная Нгер-нумгы - Полярная звезда,  без нее охотники не
нашли бы дорогу к своим чумам и погибли бы.
     Долго-долго тянулись семь полярных ночей подряд. Шаманы стали еще
жаднее  и надумали пока оставить солнце под ледником.  "Пусть еще семь
полярных ночей подряд пройдет,  - порешили они. - Мало еще мы отобрали
у людей оленей".
     Из тундры  улетели  все  птицы.  Ненцы   стали   болеть   разными
болезнями.  Многие замерзли,  потому что не было оленьих шкур и мехов.
Многие умерли с голоду, потому что не было мяса и сала, не было рыбы и
морского зверя.
     Прошло еще семь полярных ночей  подряд.  Созвал  Нум  своих  злых
духов, похвалил за то, что испортили жизнь на земле.
     Понеслись духи на землю,  созвали всех шаманов,  стали злую  думу
думать.  "Если освободим солнце,  - думали духи и шаманы, - всемогущий
Нум опять разгневается,  потому что ненцы  опять  будут  жить  хорошо.
Солнце, еще горячее и светлое, пусть лежит под ледником и остывает".
     Обрадовались такому решению шаманы:  "Последних оленей  у  ненцев
уведем,  пока они совсем не станут безоленными.  А без оленей в тундре
не житье. Олень ненца кормит, олень ненца одевает. Ненцы все перемрут.
Останемся мы одни. Тогда и солнце достанем из-под ледника..."
     Одна за другой проходили полярные ночи.  Даже шаманы потеряли  им
счет.
     Все так бы и продолжалось.  И погибли бы  ненцы  в  своем  родном
краю.  Но  однажды в тундре появился русский богатырь.  Он пронесся по
тундре с такой быстротой,  что за его упряжкой не могли угнаться  даже
самые быстрые ветры. Он собрал всех бедьяков-ненцев и так сказал:
     - Мы,  русские, отказались от своего бога. Мы прогнали всех своих
богатеев   и   попов-шаманов.  Если  хотите,  чтобы  не  вымер,  чтобы
продолжался ваш  род,  берите  луки  и  стрелы,  идите  в  бой  против
кулаков-многооленщиков и шаманов.  Отберите у них ваших оленей.  Я вам
помогу!
     Семь дней темных и семь ночей тьма-тьмущих длилась битва бедняков
ненцев во главе с русским  богатырем  против  шаманов  и  злых  духов.
Стрелы летели подобно пурге.  Не выдержали шаманы и духи, разбежались,
а многие попали в плен к беднякам.
     После битвы   посмотрел   русский  богатырь  на  мертвую  тундру,
огляделся и далеко-далеко увидел столб пара.
     - Что это? - спросил он у ненцев.
     - Мы не знаем, - отвечали ненцы. - Спросим у пленных шаманов. Они
все знают.
     Привели пленных шаманов.  Русский богатырь спросил у них,  почему
пар поднимается над тундрой.
     - Это под землей костер горит,  - отвечали хитрые шаманы.  -  Там
хозяин тундры живет.
     Не поверил русский богатырь шаманам,  пошел  туда,  где  виднелся
пар.  На  пути встретил он горячую реку,  что вытекала из-под ледника.
Догадался русский богатырь,  что обманули его шаманы.  Догадался,  что
здесь  спрятано  украденное  солнце.  Ударил  он  с силой своим острым
топором по леднику - ледник раскололся. И из трещины выскочил в тундру
яркий солнечный лучик.
     Высвободил богатырь солнце из-подо льда,  взошел на самую высокую
сопку  и  с  силой  метнул солнце в небо.  И на великую радость ненцев
засияло солнце над тундрой.  Засияло пуще,  чем прежде, чем при давних
предках, засияло ярче и горячее.
     Растаяли льды и снега.  Ожили озера и реки.  Вернулись  в  тундру
звери  и  птицы.  Хорошо,  свободно,  радостно  стали жить ненцы,  как
никогда, ни в какие времена не жили их предки.
     А русский  богатырь  взял  с собой молодых ненцев и ненок,  чтобы
учить их в больших городах, чтобы стали они учителями и докторами.
     Проведав о таких делах, рассердился бог Нум на своих злых духов и
в гневе превратил их в пыль и прах.  А  шаманов  разогнал  по  тундре.
Оставил на земле вредить людям одну только злющую старуху хад - пургу.
И перестал с тех пор бог Нум смотреть на землю,  а  сам  забрался  так
далеко  и  так  высоко,  что  его  больше  уже  никто не увидит.  Да и
раньше-то ненцы его никогда не видели.
     А богатыря того русского, как говорят старики ненцы, звали Ленин.
И еще говорят,  что ненцы в благодарность подарили  русскому  богатырю
волшебный хаерад - цветок.
     Такова легенда.
     ...Теперь ежегодно,  когда  после  долгой полярной ночи лучистое,
словно вновь рожденное,  солнце впервые показывается  над  горизонтом,
заливая  снежные  просторы радужным светом,  все живое оборачивается к
нему.  Останавливаются в тот момент оленьи и собачьи упряжки,  и люди,
затаив   дыхание,   смотрят  на  солнце,  приветствуя  его  радостными
улыбками.  Женщины,  дети и старики выходят из  домов  и  чумов.  Даже
собаки, насторожив уши, не спускают глаз с огненного диска.
     В этот праздничный для всей тундры день ненцы вспоминают сказания
и легенды о потерянном и возвращенном солнце. В этот день они особенно
ясно сознают,  что обновленное солнце пришло к ним вместе с  Советской
властью.
     А когда после  ослепительного  полярного  лета-дня  солнце  опять
надолго уходит за горизонт, в уютных домах на базах оседлости у ненцев
ярко загораются лампочки Ильича, могучего русского богатыря.
     ...Между тем  теплоход  прошел  всю реку и вышел в открытое море.
Просторное,  с одной стороны уже безбрежное,  море  было  спокойно,  и
солнечные отблески искрились,  словно тонули и вновь вспыхивали на его
лазурной глади.

3. ЛЕГЕНДА О ВОЖДЕ ВОССТАНИЯ

     Море для Наташи, впервые оказавшейся на его бескрайних просторах,
было уже сказкой. Полный и загадочный горизонт можно увидать только на
море.  Из-за горизонта приходят легенды и сказки.  Так думала  Наташа,
потому  что  вскоре  на  теплоходе,  при  легком  морском волнении она
встретилась с другой легендой,  словно пришедшей  из-за  горизонта.  И
опять ее рассказывал старый сказочник Поморцев.
     То была прекрасная,  трогательная и героическая легенда.  Легенда
об отважном Ваули Ненянге,  об умном и сильном Ваули - вожде ненецкого
народа,  о том славном герое тундры, что поднял своих соплеменников на
смелое восстание,  о Ваули,  который долгое время был грозой тундровых
богатеев-многаоленщиков и царских воевод.  Он стоял за правду, защищая
безоленных бедняков.
     ...В прошлом веке,  лет полтораста  назад,  на  Большой  земле  в
тундре  появился  возмутитель  спокойствия,  молодой  ненец Ваули,  по
прозвищу Ненянг, что по-ненецки означает комар.
     В те  времена,  как  и  теперь,  большие  стада  оленей паслись в
тундре, но владели этими стадами ненецкие богатеи-кулаки, а безоленные
бедняки были у них в батрачестве,  в пастухах. Жили безоленщики, вечно
забитые и голодные,  в беспросветной нужде и нищете.  Все ненцы должны
были платить в царскую казну ясак - налог мягкой рухлядью.  Назывались
мягкой рухлядью песцовые и лисьи меха.  Если мехов  хватало  на  ясак,
жалкие остатки их ненцы выменивали у русских торговцев на муку,  чай и
табак.
     С горечью,  гневом  и  негодованием  смотрел благородный Ваули на
нищенскую жизнь своих соплеменников.  Долго думал молодой охотник, как
помочь беднякам. И надумал. Кликнул Ваули клич по тундре, собрал своих
ближайших товарищей,  таких же, как он сам, метких стрелков-охотников,
и образовал из них летучий отряд.
     Как говорится о том в легенде,  молва о Ваули и о его  призыве  к
восстанию понеслась по тундре быстрее оленьих упряжек.  Несли молву на
стремительных крыльях чудесные сказочные птицы.  За молвой по ненецким
стойбищам помчались быстрые оленьи аргиши1 со смельчаками. Были у этих
смельчаков особые стрелы - сигналы к восстанию.  Этими  стрелами  звал
Ваули  Ненянг  своих соплеменников на борьбу против богатеев,  царских
воевод и чиновников.
                  1 Аргиш-несколько оченьих упряжек
     На легких  оленьих  упряжках  отряд  Ваули  всегда  неожиданно  и
молниеносно налетал на кулацкие стада и  угонял  оленей.  Свою  добычу
Ваули раздавал беднякам ненцам.
     Пожилые и старые ненцы и ненки и даже ребятишки знали  и  уважали
отважного  Ваули,  любили его за добрые дела.  Тайком все они помогали
своему вождю и покровителю.  Бесстрашный ненец  и  его  многочисленные
товарищи стали грозой для местных богачей, русских торговцев и царских
чиновников.  Отряд быстро рос,  а его  внезапные  налеты  на  стада  и
кулацкие чумы становились все более дерзкими.  И тогда царские воеводы
послали в тундру много-много солдат и казаков.
     Однажды Ваули  и  несколько  его товарищей попали в засаду и были
схвачены. Их привезли в Обдорск.
     - Тогда это было село,  - пояснил Поморцев своим слушателям,  - а
теперь Обдорск - большой город и называется по-другому - Салехард.
     Захваченных зачинщиков  восстания сослали еще дальше,  на восток.
Но вскоре они бежали из ссылки.
     Ваули снова собрал отряд,  и еще больше прежнего.  Помимо отряда,
сторонников у Ваули в тундре становилось  все  больше  и  больше.  Под
надежной  защитой и с помощью повстанцев легче стало жить,  и ликовала
бедняцкая тундра.  Зато все сильнее озлоблялось на Ваули  многооленное
кулачье.
     Перед очередной ярмаркой в Обдорске Ваули уговорил  многих  своих
соплеменников  не  платить  налог  и не менять меха у торговцев до его
распоряжения.  Он сказал, что потребует установить новые цены на меха,
более выгодные для тундровых охотников.
     До Обдорска,  до  купцов  и  царских  воевод  дошел   слух,   что
полуторатысячный   отряд   Ваули  приближается  к  селу.  Перепуганные
чиновники и воеводы послали гонцов за помощью, за казаками.
     Но Ваули,  предупрежденный  об опасности,  не пошел в Обдорск,  а
царские войска выйти в тундру побоялись.
     Тогда чиновники пошли на хитрость, на обман. Они приказали своему
ставленнику,  местному князьку и богачу Тайшину выехать в  тундру  для
переговоров с вождем восстания.
     В тундре Тайшин встретил огромный отряд  вооруженных  повстанцев.
От  имени  царских  властей  он клятвенно пообещал Ваули выполнить все
требования ненцев-бедняков - пастухов и охотников.  А вождя  сманил  в
Обдорск якобы в гости для дальнейших переговоров.
     Ваули отобрал  два  десятка  самых  сильных,  смелых  и  надежных
товарищей и поехал в село.
     Когда в Обдорске в сопровождении Тайшина он вошел в указанную ему
избу и едва успел скинуть совик,  тут же ворвались казаки и стражники.
Тайшин обманул  ненцев,  коварно  предал  Ваули.  После  жестокой,  но
неравной борьбы ненцев связали.
     Ваули плюнул в лицо подошедшему к нему Тайшину,  но плевок  попал
на  мундир  исправника.  Озлобленный исправник еще больше разгневался.
Ваули жестоко  избили  и  заковали  в  кандалы.  Потом  его  вместе  с
товарищами  под  стражей  отправили  в  далекий Тобольск.  Военный суд
приговорил вождя восстания к смертной казни,  а его верных друзей -  к
пожизненной каторге.
     Говорили в  тундре,  что  Ваули  Ненянгу  снова  удалось  бежать.
Некоторые,  в  те времена еще суеверные,  ненцы передавали слухи,  что
казненный Ваули бессмертен, что он воскрес и скоро вернется в тундру.
     - Этого  в  легенде ненецкой нет,  - сказал Поморцев,  - но среди
русских шли разговоры о том,  что отважного вождя ненецкого  народа  в
Тобольске видели декабристы.
     Возвращения своего героя и защитника ненцы так и не дождались...
     - Теперь,  - сказал Степан Егорович, - старые ненцы говорят: "Дух
нашего Ваули вернулся!" Для  них  народная  власть  и  новая  жизнь  в
Заполярье - это и есть дух их отважного вождя Ваули Ненянга, погибшего
за свой народ полтораста лет назад.

4. ЛЕГЕНДА О ВОЛШЕБНОМ ЦВЕТКЕ

     Наташа спала на диване в отцовской каюте. Во сне она видела вождя
восстания  Ваули Ненянга и сказочника Поморцева.  Они ехали на оленьей
упряжке  и  разговаривали.  И  Наташа  ехала  вместе  с  ними  куда-то
далеко-далеко.
     Как хорошо покачивает на нартах!  Слышно какой-то  чуть  уловимый
шум.  Что это?..  Полозья скрипят или приближается злая пурга?..  Ведь
Наташа никогда в жизни не ездила на оленях.
     Наташа смотрит  на Ваули Ненянга - с ним и со Степаном Егоровичем
ей ничто не страшно.
     - Это очень хорошо,  что девочка побывает в Заполярье,  - говорит
Степан Егорович.  -  Она  увидит  много  необычайного,  услышит  много
интересного  и  никогда ею не слышанного,  она встретит много хороших,
добрых и смелых людей. Это очень хорошо, Петр Иванович.
     "Почему Петр Иванович?  - подумала Наташа. - С нами едет отважный
ненец Ваули, а сказочник говорит "Петр Иванович".
     Она приоткрыла глаза.  Но что это? Нет никакой тундры, нет нарт и
оленей.  И нет Ваули Ненянга. Но есть Степан Егорович, и Наташа слышит
его  голос.  И напротив сказочника сидит Наташин отец,  Петр Иванович,
старший механик теплохода.  И Наташа лежит на диване,  в его каюте.  И
шум слышится из машинного отделения.
     Теплоход размеренно покачивает.
     Как жаль,  что  нет  бесстрашного  Ваули!  Но  зато все-таки она,
Наташа Лазарева, едет в Заполярье, на остров Новый. И еще оказывается,
папа знаком со сказочником Поморцевым.
     - Девочка пойдет в тундру,  - продолжал  Степан  Егорович,  -  и,
может  быть,  она найдет хаерад-цветок,  солнечный цветок,  приносящий
земле тепло.  Очень давно один русский ученый  видел  этот  цветок  на
Большой  земле,  недалеко  от отрогов Пай-хоя,  у охотника Лаптандера.
Ученый назвал цветок полярной гвоздикой. Он просил Лаптандера подарить
или  продать хаерад-цветок,  но охотник побоялся,  что продажа теплого
солнечного цветка рассердит других ненцев и наведет на чум Лаптандеров
горе и несчастья.
     - Почему же солнечный цветок он назвал гвоздикой?  - спросил Петр
Иванович.
     - Хаерад - цветок ярко-красный.  А гвоздика,  вы  знаете,  цветок
революции,  символ  счастья.  Может  быть,  этот ученый слышал о Ваули
Ненянге и знал, что вождь ненцев всегда хранил у себя хаерад-цветок. И
хранил  он цветок солнца вместе со своей стрелой восстания.  А вот мой
друг,  нынешний председатель островного Совета, Филипп Ардеев составил
проект  отепления  заполярного  острова  Нового.  Проект изумительный,
смелый,  он  может  показаться   фантастическим,   а   кое-кому   даже
сумасбродным.  Но в Москве и в Ленинграде есть ученые,  которые проект
Филиппа считают реальным и поддерживают  его.  Так  вот,  свой  проект
Филипп Ардеев называет "Хаерад-цветок", или "Полярная гвоздика".
     - Что же это за проект? - спросил механик.
     - А где я найду солнечный цветок? - спросила Наташа.
     - О,  уже проснулась,  полярница  -  сказал  отец.  -  Вставай  и
знакомься.  А  потом  будем ужинать.  Наташа встала и поздоровалась со
сказочником.
     - Где я найду солнечный цветок? - повторила она. - Какой он?
     - Есть у нас в России такое растение - кипрей, а в народе его еще
называют  иван-чаем,  -  оказал  Степан  Егорович.  - Это удивительный
цветок.  Он выделяет  теплоту  и  тем  спасает  от  заморозков  другие
растения,  растущие рядом.  Писатель Константин Георгиевич Паустовский
назвал  кипрей  заботливым  и  самоотверженным   цветком,   защитником
растений. И еще Паустовский сказал, что жизнь, окружающая нас, хотя бы
жизнь  вот  этого  простенького  и  скромного  цветка  кипрея,  бывает
интереснее   самых  волшебных  сказок.  Так  вот,  хаерад-цветок,  или
полярная гвоздика,  обладает таким же чудесным свойством,  как кипрей,
еще даже в большей степени. Хаерад-цветок излучает теплоту, обогревает
вокруг себя воздух и почву,  спасает от  осеннего  холода  и  от  инея
соседние  растения,  пока  их не покроет первый снег.  Но кипрея всюду
много,  а хаерад-цветок находили лишь очень редкие счастливцы.  Листья
кипрея иногда заваривают вместо чая,  потому он и зовется иван-чаем. А
из хаерада чая не заваривают, да и вряд ли он годится для этого. Зато,
говорят,  расцветая  на  долгое  время,  он  может на несколько метров
вокруг себя даже снег растопить.  И сейчас во всем Ненецком округе, на
всех заполярных землях едва ли сыщешь два-три человека, которые видели
бы волшебный солнечный цветок.  И еще говорят,  что  имеющий  полярную
гвоздику  сможет  заглянуть  в далекое прошлое и может увидеть далекое
будущее.  Вот этот хаерад-цветок и  подарили  Ленину  старые  ненцы  в
благодарность за возвращенное солнце. Вероятно, потому Филипп Ардеев и
назвал свой проект  отепления  острова  именем  солнечного  цветка.  И
потому еще, что жители холодных стран всегда мечтали о тепле для своей
земли, а проект отепления заполярного острова - дело будущего.
     - А вы видели полярную гвоздику? - спросила Наташа.
     Степан Егорович отрицательно покачал головой.
     - Нет,  я  никогда  не  видел  хаерад-цветка.  Но я видел рисунок
цветка,  сделанный моей ученицей,  ненецкой девочкой  Любашей-Мэневой.
Она  нашла хаерад и нарисовала красками,  но сорвать побоялась.  Когда
Мэнева вернулась в становище и рассказала о цветке, ей не поверили. Ей
сказали,  что  цветок  нужно  было  вырыть  с  корнями  и  привезти  в
становище,  чтобы посадить поблизости.  Недели через две Любаша-Мэнева
снова поехала в глубь острова на охоту, но цветка солнца она найти уже
не могла.  Так и посчитали, что всю эту историю Мэнева сама придумала.
Но  я  верю Любаше-Мэневе,  она правдивый человек.  И она очень хорошо
нарисовала полярную  гвоздику.  Я  именно  таким  и  представлял  этот
волшебный красный цветок.  А тебя,  Наташа,  на острове я познакомлю с
Мэневой.  У этой женщины - матери Илюши Валея,  печальная история,  но
окончилась она для Мэневы-Любаши все-таки хорошо.
     В каюту принесли ужин - салат из помидоров,  шницель и  кофе.  По
приглашению  Петра  Ивановича  все  принялись  за еду.  Обычно механик
завтракал,  обедал и  ужинал  в  кают-компании  с  командным  составом
теплохода,  но сегодня у него был гость,  и ужинать он остался в своей
каюте.
     - Степан  Егорович,  а  я  найду  полярную  гвоздику?  - спросила
Наташа.
     - Может быть,  и найдешь.  Но на острове есть еще другая полярная
гвоздика, только это не хаерад. Ботаники ее называют Дианчис супербюс.
Такой гвоздики на острове можно найти много, но она не излучает тепла.
Мы будем искать хаерад-цветок вместе.  Мы позовем Илюшу  Валея  и  его
мать Любашу-Мэневу. А может быть, с нами поедет в тундру и отец Илюши.
Он хороший охотник, и лучше его никто не знает остров.
     - Пойду в машину, посмотрю, - сказал Петр Иванович, поднимаясь. -
Извините меня.
     - А мы - на палубу,  морем полюбуемся. - Поморцев тоже встал. - Я
расскажу Наташеньке о Мэневе.

5. ЛЮБАША-МЭНЕВА

     Они познакомились и подружились давно,  еще тем летом,  когда  на
остров Новый привезли по бревнам разобранный дом - школьное здание. Он
- знаменитый на Севере сказочник и художник Степан Егорович Поморцев и
маленькая девочка Любаша, которую по-ненецки звали Мэнева.
     После короткого  канонадного   шторма   бледная   июльская   ночь
присмирела над Медвежьей губой на острове Новом.  Незаходящее полярное
солнце укрылось  за  серыми  клочковатыми  облаками.  Сухие,  лохматые
снежные  перья  тихо  ложились  на  палубу и на тенты люков пришедшего
парохода.  Редкие и легкие,  в унылом застывшем воздухе снежинки  были
почти невидимы.
     Едва пароход отдал якорь на рейде губы,  как к его борту  подошли
пузатый  четырехвесельный  вельбот  и  полдесятка  стрельных  ненецких
лодок.
     На вельботе приехал председатель островного Совета Филипп Ардеев.
Старенький,  но еще крепкий вельбот  -  прошлогодний  подарок  моряков
гидрографического судна - был гордостью председателя.
     Капитан на мостике еще отдавал штурману последние распоряжения, а
председатель по штормтрапу уже ловко вскарабкался на борт парохода. За
ним так же быстро и ловко поднялась  девчушка-ненка  лет  восьми.  Она
была   одета   в   новенькую  паницу,  расшитую  затейливыми  цветными
узорами-лентами.
     - Ты  чего,  Филипп  Иванович,  торопишься?  -  крикнул с мостика
капитан. - Не мог подождать парадного трапа?!
     Председатель махнул рукой, хотел что-то ответить, но тут же попал
в объятия Степана Егоровича Поморцева, своего старого знакомого.
     Последовали обычные при подобных встречах, нарочито бодрые и в то
же время стеснительные "Ну,  как?",  "Что нового?",  "Как здоровье?" И
такие же ответы,  краткие,  улыбчивые "Да так",  "Все хорошо".  Они не
виделись два года и теперь с любопытством рассматривали друг друга.
     Девочка, смело  и  бойко  взобравшаяся по зыбкому штормтрапу,  на
палубе вдруг присмирела и прижалась к переборке.
     - А  это  кто?  -  спросил Поморцев.  - У тебя,  Филипп Иванович,
дочерей-то, кажется, не было.
     - Не было, - смущенно ответил председатель. - Теперь вот есть.
     - Ну  здравствуй,  -  Поморцев  протянул  девочке  руку.  -.Давай
знакомиться. Как тебя зовут?
     Девочка исподлобья взглянула на Поморцева и нахмурилась.
     - Люба ее зовут, - сказал председатель.
     - Люба, Любовь, - сказал Поморцев. Он высвободил из рукава паницы
руку девочки. - А меня зовут дед Степан Поморцев. Я тебе, Люба, сказки
буду рассказывать.  Много-много сказок!  Паница у тебя богатая,  Люба.
Прямо княжна самоедская!
     Девочка перестала хмуриться,  но молчала и удивленно смотрела  на
бородатого  и  гривастого,  невысокого  человека  в  поношенном черном
плаще.
     Минут десять  спустя  капитан,  сказочник  и  гости с острова уже
сидели в кают-компании.
     - Значит, школу привезли? - спросил председатель.
     - И школу,  и учителя,  - сказал Поморцев.  -  Теперь,  Люба,  ты
будешь учиться в школе. Будешь?
     Девочка дичлнво молчала.
     К чаю  Поморцев  принес  из  своей  каюты  банку варенья,  а Любе
подарил плитку шоколада с гривастым львом на этикетке.
     Девочка долго   рассматривала   этикетку,   потом  посмотрела  на
Поморцева и неожиданно сказала:
     - Ты такой. У тебя голова такая.
     Капитан и сказочник расхохотались. Люба смутилась и добавила:
     - Только у тебя глаза не такие, не злые...
     - Вот это хватка,  - продолжал смеяться капитан.  - Вот сравнила!
Мы  думали,  что  вы,  Степан  Егорович,  больше  похожи  на моржа,  а
оказывается,  вы - лев.  И в самом деле похож,  и правильно подметила:
глаза то у вас не львиные. Только шевелюра с бородой.
     Подступало утро.  Оно было таким  же  бледным  и  унылым,  как  и
полярная ночь.
     Председатель ушел в каюту к капитану.  Сказочник остался с  Любой
на  палубе.  На  первых  порах  Степан  Егорович рассказал коротенькую
сказку.  Люба внимательно слушала, но все время молчала, не сказала ни
одного слова. И все же она становилась все доверчивее и спокойнее.
     А еще больше они познакомились и потом подружились уже на острове
-  в  маленьком домике островного Совета,  где жил председатель Филипп
Иванович Ардеев.
     Всех знал  на  острове Новом Степан Егорович,  даже шамана,  ныне
безработного и  редко  появляющегося  в  становище  Медвежьем.  А  вот
маленькую  ненку  Любу,  которую по-ненецки звали Мэнева,  он увидел в
первый раз.
     Ее историю   Поморцев  узнал  позднее  от  Филиппа  Ивановича,  у
которого жила девочка.
     Отец Любы-Мэневы  погиб на глазах у товарищей вблизи от Медвежьей
губы в год рождения дочери. С двумя другими молодыми ненцами он выехал
охотиться  на  чистиков,  а  встретился  с моржом.  Оба ствола ружья у
охотника были заряжены дробью,  бессильной перед  огромным  зверем.  В
скорости хода крошечная стрельная лодка тоже уступала моржу.  Страшный
удар бивнем по корме решил исход борьбы.
     Русский поп  крестил девочку в часовне и назвал Любовью,  а бабка
Тасей противилась попу, ненавидела свою невестку Устинью, мать Любы, и
звала  девочку  Мэневой.  Тасей,  уже  взрослой,  сама  была  насильно
окрещена, но крест не носила.
     Она была  еще  не  старая,  но злая и упрямая женщина.  Через год
после гибели сына Тасей выгнала из чума невестку,  и  той  пришлось  с
маленькой дочерью пойти к старому отцу Хатанзею.
     Свои три десятка оленей Любина бабка  пасла  в  глубине  острова,
далеко  в  тундре.  Она  зналась  с  шаманом  и  в  своем чуме хранила
деревянных божков.  Выезжая на  охоту  и  на  рыбалку,  Тасей  прятала
древних дедовских божков под малицей в надежде на их помощь.
     Три года на острове об Октябрьской  революции  даже  не  слышали.
Пароходы из Архангельска не приходили.  Не приезжали на своих карбасах
с Большой земли и русские промышленники и торговцы.
     За это  время  вдовый ненец Филипп Ардеев посватался и женился на
вдове Устинье,  матери Любы.  Весть о новом замужестве невестки быстро
долетела до чума Тасей. Взбешенная бабка запрягла оленей и понеслась в
Медвежье.  Она надумала отобрать внучку,  но в  пути  сообразила,  что
девчонку ей легко не отдадут.
     Надоумил шаман, к которому Тасей заехала посоветоваться.
     Она выкрала  девочку,  когда  Филиппа  и  Устиньи не было в чуме.
Когда же Устинья,  догадываясь,  куда пропала Любаша,  вместе с  мужем
подъехала к чуму Тасей,  бабка встретила гостей с ружьем наготове. Так
и осталась пятилетняя Люба-Мэнева жить у злой,  нелюбимой, почти чужой
бабки.
     - Нету у Тасей сына,  - говорила бабка Любаше.  -  Нету  у  Тасей
внука. Тасей будет старая. Мэнева будет оленей пасти, на охоту ходить,
старою бабушку кормить.
     Так говорила  Тасей,  но  сама она не очень заботилась о внучке и
кормила ее дурно. Так говорила Тасей, но большая-большая старость была
от нее еще далеко. А вообще Тасей говорила мало. И еще меньше говорила
маленькая Люба.  Подолгу оставаясь в чуме одна, она росла молчаливой и
запуганной.
     Бабка выменивала у русских на песцовые шкурки водку  и  табак,  и
тогда  девочка  особенно  боялась  ее.  Пьяная  бабка плясала и пела и
заставляла Мэневу курить трубку.  Любаша кашляла,  плакала и  пыталась
убежать.  Но Тасей хватала ее,  больно трясла за плечи и потом бросала
на шкуры, а сама во весь голос пела, дико завывая, и плясала.
     Но вот  в  прошлом  году  Филиппа  Ардеева  избрали председателем
островного Совета.  Он переехал из чума в дом, а Устинья стала просить
его вернуть в семью дочь.
     Дважды выезжал Филипп в тундру и упрашивал Тасей отдать  девочку.
Но  бабка  и  слышать ничего не хотела и гнала председателя.  И только
перед майскими праздниками к Тасей за девочкой  вместе  с  Филиппом  и
старым Хатанзеем - отцом Устиньи - поехал русский метеоролог Осипов.
     Он не испугался ружья Тасей, подошел к ней и сказал:
     - Островной  Совет постановил вернуть Устинье ее родную дочь.  Ты
слышишь,  Тасей,  Совет  постановил,   народ,   все   жители   острова
постановили.
     Метеоролог отстранил бабку и вошел в чум.  Мэнева перепугалась  и
спряталась в шкуры. Оснпов силком вывел ее из чума и усадил на нарты.
     В бессильной злобе стояла Тасей у своего чума и молчала.  И когда
аргиш Филиппа тронулся в обратный путь, она завопила на всю тундру.
     - Мэнева моя! Мэнева будет моя!
     За несколько  лет впервые в тот день поела Люба вдоволь и вкусно.
Устинья была вне себя от радости и сразу принялась шить  дочери  новую
паницу из давно припасенной шкуры белого оленя.
     Трудно приживалась Любаша в необычном для нее жилье -  деревянном
доме.  Она охотно помогала матери по хозяйству,  но мало разговаривала
даже с ней.  Расположения нелюдимки не могли добиться  ни  Филипп,  ни
метеоролог Осипов, ни сверстницы из ближнего стойбища.
     Чудо сотворил  сказочник  и  художник  Поморцев.  С  дня  приезда
девочка  потянулась  к  нему.  Может  быть,  тому  причиной  была  его
необычная внешность. А может быть, ей понравилась веселая, а под конец
чуть грустная сказка,  рассказанная Степаном Егоровичем.  Но только на
другой день они вдвоем уже  отправились  в  маленькое  путешествие  по
берегу Медвежьей губы. Поморцев прихватил с собой этюдник. На глазах у
изумленной Любаши он нарисовал акварелью прибрежною сопку и около  нее
отдыхающую оленью упряжку.
     Конечно, Любаша никогда и ничего не слышала  о  Ленине.  Поморцев
рассказывал  ей о великом вожде.  Девочка многого не понимала,  но она
уже стала во  всем  верить  Егорычу,  как  по  примеру  других  ненцев
называла  сказочника.  Она  чувствовала в большом человеке,  о котором
говорил Егорыч и который жил далеко-далеко,  в Москве, своего большого
друга, друга ненцев. Она постоянно спрашивала:
     - Когда Ленин приедет к нам? - и просила: Привези к нам Ленина!
     Поморцев подарил   девочке  маленький  гипсовый  бюст  Пушкина  и
прочитал ей "Сказку о попе и работнике его Балде".  И опять многого не
поняла Любаша. Держа бюст поэта, она спросила:
     - Это сядэй?
     Сядэй был у бабки Тасей - деревянный божок.  Таких божков русские
торговцы и промышленники называли болванами.
     - Нет,  это  не  сядэй,  - объяснял Поморцев.  - Это тоже большой
русский человек. Он писал стихи. Он писал книги.
     Веселый Пушкин со своими сказками сопровождал старика и девочку в
их длительных походах по берегам бухты и  ягельным  просторам  тундры.
Впереди   вышагивал   Кот   ученый   под  охраной  семи  богатырей.  А
путешественников охраняли еще тридцать три богатыря во главе с дядькой
Черномором  и  князем  Гвидоном.  Тут  же  следовали отважный Руслан и
хитроумный Балда.  И даже золотая рыбка  приплыла  из  Синего  моря  в
Ледовитый океан и превращала Любашу то в прекрасную царевну Лебедь, то
в добрую фею.  И маленькой ненке очень хотелось самой творить  хорошие
дела для хороших людей.
     О приезде русских с Большой земли прослышала Тасей.  У нее  давно
окончились  запасы пороха и дроби,  давным-давно не было табаку и чаю,
заканчивалась мука.  Но велика была ее досада,  когда она узнала,  что
приехали  не  торговцы.  Кое-что  она выменяла на шкурки у команды.  У
советских моряков были табак и чай. Но не было пороха, муки и водки.
     Переждав, когда  Филипп  ушел  из  дому,  Тасей зашла к невестке.
Поморцева она видела и раньше,  в прошлые его приезды на остров. Войдя
в дом,  Тасей прикинулась больной и доброй.  Она даже подсунула Любаше
песцовую шкурку, которую девочка тут же отодвинула от себя.
     Незлопамятная Устинья  накормила  бабку,  наделила  ее  хлебом  и
сахаром.
     Старуха отказалась лечь на кровать.  Валяясь на полу,  на оленьей
шкуре, она охала и стонала от мнимой боли.

6. ХЛЕБНЫЙ БОЖОК

     Приподнявшись со шкуры, Тасей увидела на подоконнике бюст Пушкина
- подарок Степана Егоровича Любаше. Вообразив, что это божок-болван, и
забыв о своих болезнях,  она вскочила. Тасей уже хотела ухватить бюст,
но Любаша опередила ее и спрятала драгоценный подарок.
     Узнав, что "божком" девочку одарил русский Егорыч, бабка пристала
к сказочнику:
     - Дай мне такого каменного сядэя!
     - У меня больше нет бюста, - сказал Поморцев. - У меня был только
один.
     Но Тасей словно не понимала его.  Она  ходила  за  Поморцевым  по
комнате и настаивала:
     - Дай каменного сядэя!
     В это время Устинья замесила в квашне тесто для хлеба.
     - Хорошо,  - согласился Степан Егорович.  - Я вылеплю  тебе  бюст
человека из теста.
     Художник, он раньше частенько лепил бюсты  и  фигурки  зверей  из
глины и гипса.
     Взяв из квашни большой кусок теста,  Степан Егорович  за  полчаса
слепил  бородатого старика,  похожего,  может быть,  на бога,  а может
быть,  и на безбожника -  ученого  Дарвина.  Сказочник  подсушил  свою
хлебную скульптуру и отдал бабке Тасей. Изумленная искусством Егорыча,
Тасей бережно завернула хлебного болвана в пыжиковую шкурку и упрятала
в  мешок,  предварительно смазав его губы салом.  Этим она задабривала
идола, чтобы он помогал ей на охоте.
     Степан Егорович  собирался  уезжать на Большую землю.  Между тем,
плотники уже начали ставить здание школы. Нужно было разузнать, кто из
маленьких жителей острова захочет посещать школу.
     Учитель Алексей  Иванович,  приехавший   на   остров   вместе   с
Поморцевым,  должен был отправиться по стойбищам. Но он совсем не знал
острова.  И тогда Степан Егорович посоветовал ему взять  в  проводники
Любашу, дочь Устиньи.
     Любаша согласилась.  Да,  она знала если не весь остров, то почти
все ближайшие стойбища.
     Они распрощались со сказочником и отправились в путь  по  тундре.
Но уже в первом чуме первого стойбища их ожидала неудача.
     Алексей Иванович завел с хозяином,  пожилым  ненцем,  разговор  о
школе и о том,  что его ребятам нужно учиться.  А детей, которым можно
было стать школьниками,  в чуме оказалось двое. Хотя охотник сам видел
в  Медвежьем  строящуюся  школу,  он  не  принял  всерьез  предложение
учителя.
     - Ты  учи  ее,  -  сказал охотник Алексею Ивановичу,  указывая на
Любашу.  - У нее отец председатель.  У  меня  Мартынко  оленей  пасет,
охотник будет. Катька - девка, тоже оленей пасти будет. Не надо школы.
Учи Мэневу.
     Заупрямился ненец и наотрез отказался записать детей в школу.
     Так и уехали учитель и Любаша к другому стойбищу.  Там стояли три
чума.  Но  и там в двух чумах случилось то же самое.  Отцы и матери не
соглашались отпускать ребят.
     - Одевать,  кормить,  обучать детей будем, и все это бесплатно, -
увещевал Алексей Иванович.
     Но все его уговоры встречались упрямым "нет", "не надо".
     В третьем чуме они неожиданно встретили бабку Тасей.  Это был чум
ее брата Василия.
     Тасей обрадовалась приезду внучки, принялась ее угощать олениной,
гусятиной и гольцом.
     У брата Тасей  Василия  жили  внуки  -  двенадцатилетний  Иван  и
восьмилетний   Степан.   Они   хорошо  знали  Любашу  и  встретили  ее
дружелюбно, а учителя сторонились и на его вопросы не отвечали.
     Вечером, за ужином,  Алексей Иванович неуверенно начал разговор о
школе.  И велико было его удивление,  когда,  при молчании деда, бабка
Тасей учителя поддержала.
     - Пусть Иванко и Степ учатся,  - говорила хитрая Тасей.  - Будут,
как Филипп, как художник и сюдбала1 Егорьгч с Большой земли.
                        1 Сюдбала - сказочник.
     После ужина  Тасей  уехала  домой,  а  обрадованный и успокоенный
первым успехом Алексей Иванович вслед за ребятами  и  хозяином  улегся
спать.
     Проснувшись утром, учитель окликнул Любашу, но ответа не услышал.
Девочки в чуме не было. Не было и Василия.
     Он вышел из чума и увидел хозяина, ремонтирующего нарты.
     Учитель спросил о Любаше.
     - Мэнева?  - равнодушно  ответил  старик.  -  Э,  Мэнева  уехала,
должно, в Медвежье.
     Учитель недоумевал и даже растерялся.
     - Как  уехала?  Почему?  Любаша  никуда  не  собиралась  без меня
уезжать...
     - Она   больная,   -  сказал  Василий,  усмехаясь  и  прикладывая
указательный палец к виску. - Она - исямбада2.
                      2 Исямбада - сумасшедшая.
     - А олени? - спросил потрясенный учитель.
     - Оленей увела Мэнева...
     Конечно, брат Тасей лгал учителю.  По сговору с ним  Тасей  ночью
вернулась в стойбище.
     Девочка спала близ выхода.  Ей заткнули рот  тряпкой  и  бесшумно
вытащили из чума.  Связанную Любашу уложили на ее же нарту,  и Тасей с
бешеной скоростью погнала упряжки к своей стоянке.
     Не скоро  поняла Любаша,  что случилось.  И поняла только,  когда
бабка сказала ей уже в своем чуме:
     - Теперь всегда будешь жить с бабушкой.
     Часами сидела девочка неподвижно,  на слова Тасей отмалчивалась и
не притрагивалась к еде.  А Тасей много дней караулила ее и из чума не
выпускала.
     Наконец Тасей  собралась  в  отъезд.  У  чума  она не оставила ни
оленей,  ни нарт.  Она знала,  что без упряжки из этих мест по  гиблой
болотистой  тундре  далеко  не  уйдешь.  И  спокойная за свою пленницу
уехала разыскивать русских промышленников.
     Голодная бродила  Любаша  около чума в одиночестве.  Долгое время
пролежавшее в миске мясо начало портиться. Любаша его выбросила.
     Бежать девочке было некуда.  Вокруг в тундре подстерегали трясины
и чаруса3,  в которых,  как она знала,  гибли не  только  люди,  но  и
осторожные, далеко чующие опасные места, олени.
                       3 Ч а р у с а - болото.
     Прошло несколько дней, а бабка все не возвращалась. Голод измучил
Любашу, и она уже жалела, что выбросила гнилое мясо.
     Она думала, что к ней скоро приедут люди - учитель, мать Устинья,
дед Хатанзей. Но время шло, а люди не показывались.
     Подолгу лежала  она  в  чуме,  забываясь  от слабости в тревожном
полусне.  К ней приходили художник  Егорыч,  а  с  ним  -  богатыри  и
волшебница  Лебедь.  Веселый  Балда  подносил ей миски с горами жирной
оленины,  гусятины и рыбы.  И было много-много хлеба - огромные ломти,
мягкие и теплые, только-только отрезанные от только-только испеченного
каравая.
     Любаша хватала  хлеб,  хватала куски мяса.  Потом она приходила в
себя, и ей становилось страшно. Не было Егорыча, не было хлеба. Никого
и  ничего  не было,  кроме старых,  пересохших оленьих шкур да бледной
ночи, заглядывающей в чум через щели и входную дыру.
     Хоть бы   какой-нибудь  кусочек,  хотя  бы  чего-нибудь  кусочек,
который можно съесть!
     Под утро девочка хотела встать,  чтобы напиться.  Но обессиленная
она не смогла удержаться на ногах и  свалилась.  Уже  не  думая  ни  о
Егорыче, ни о матери, она впала в забытье.
     Очнувшись, она поползла к ящику с мисками,  хотя знала, что миски
пусты.  И  бочка,  где Тасей хранила муку,  была пуста.  Девочка почти
бессознательно протянула руку за бочку и нащупала мягкую шкуру. Она на
пальцы почувствовала, что это пыжик1.
                  1 Пыжик - шкурка маленького оленя.
     Любаша притянула  к  себе  шкурку  и принялась сосать.  Потом она
стала рвать шкурку зубами и вдруг под мехом  ощутила  что-то  твердое.
Если бы кусок сала! Если бы рыба!
     Но то было не сало и  не  сушеная  рыба.  То  был  бюст  старика,
слепленный художником Егорычем для бабки Тасей.
     В полумраке чума Люба долго рассматривала бородатого божка,  губы
которого были вгустую вымазаны застылым гусиным салом. Она стала жадно
слизывать сало и только тут вспомнила, что болван слеплен из теста.
     Хлебный болван, хлебный божок, которому молилась Тасей!
     Хлеб! Кусок  съедобного,  без  которого  девочка  вот-вот   могла
умереть.
     Любаша влилась крепкими зубами в  одеревенелою  фигурку  старика.
Раздался  сухой  треск,  посыпались  крошки.  Любаша  вздрогнула.  Она
вскинула голову,  и ей показалось,  что  в  чум  ворвалась  взбешенная
Тасей.  Ее лицо искажала злоба. Девочка уронила болвана и закрыла лицо
дрожащими ладонями.
     Но никакой Тасей не было.
     И голод победил страх.  Она схватила болвана и с силой  разломила
его  пополам.  Она  грызла яростно и жадно,  пока от одной половины не
осталось ни крошки.
     Покончив с  сухарем,  девочка  успокоилась.  Но  вскоре  ее опять
охватил страх перед возвращением Тасей.
     Так Любаша   неподвижно  просидела  несколько  минут.  Потом  она
спрятала  шкурку  на  прежнее  место  и  зачерпнула  в  кружку   воды.
Напившись,  вышла из чума и огляделась вокруг.  Тундра была пустынна и
безмолвна.
     Все еще хотелось есть.  Половина божка лежала под большой оленьей
шкурой.  Искушение было велико,  и преодолеть его девочка  была  не  в
силах.  Она вытащила оставшийся кусок и, отгоняя пугающие мысли, снова
принялась грызть.
     Она спала  без  снов  и без тревоги.  Она не слышала,  как к чуму
подъехали учитель Кожин и дед Хатанзей.
     На шкуре  около  девочки Алексей Иванович нашел крохотный кусочек
сухаря.  Но он  не  знал,  что  это  остатки  хлебного  болвана-сядэя,
которому еще несколько дней назад молилась бабка Тасей.

7. СЫН ЗВЕРОБОЯ

     Далекий заполярный остров Новый,  куда на теплоходе ехала Наташа,
был хотя и не сказочный,  но его история,  его земля - тундра,  сопки,
скалы и коварные песчаные отмели, его бухты и быстринные речки хранили
множество тайн и загадок.
     Остров холодный,   зимой   с   многомесячной   полярной  ночью  и
крепчайшими морозами.  Но более всего страшны здесь ураганные ветры со
снегом.  Дикая пурга, или хад, как ее называют ненцы, сбивает человека
с ног, каждую секунду норовит погубить его.
     А летом  -  непроницаемые туманы.  В сумрачном безветрии комары и
мошкара слепят глаза,  назойливо рвутся в рот, в ноздри, в уши, доводя
новичков до отчаяния.
     Зато в летнее безоблачье солнце день и ночь незакатно  бродит  по
кругу над островом - все двадцать четыре часа.
     На острове - ни деревца,  ни  кустика.  Летом  тундра  зацветает.
Зацветает  не  ярко,  но  пестро  - морошечником,  лютиком,  маленькой
незабудкой.
     Весной долгое   время   прибрежные  льды  окружают  остров  и  не
подпускают к нему ни лодку,  ни пешего  человека.  Весенние  эти  льды
слабы,  чтобы  выдержать человека,  и слишком плотны,  чтобы через них
пробилась шлюпка.
     Таков остров,  исстари  русский,  на  который  еще в прошлом веке
зарились чужеземцы.  Они считали,  что на острове есть залежи  цветных
металлов. Они знали, что остров богат пушниной, морским зверем, птицей
и рыбой.  Без ведома царских властей они забирались на остров  и  вели
там  разведки.  Один  из  таких путешественников писал:  "Исследование
этого острова,  расположенного близ  границ  Европы  и  Азии,  обещает
богатую жатву для натуралиста".
     Жатва этого "натуралиста" была в самом деле  богатая.  Его  судно
возвратилось с острова, переполненное шкурами белых медведей, песцами,
пыжиками - шкурками молочных олененков,  бивнями  моржей  и  ненецкими
божками-идолами.   Чужеземцы   выкрали   с  острова  даже  молоденькую
девушку-туземку.
     По возвращении  из  своего  хищнического  похода  владелец  судна
рассказывал своим друзьям и приближенным:  "Оказалось, что это, прежде
всего,  не совсем пустыня. Там живут и даже чувствуют себя счастливыми
люди;  скупая там на дары природа набросала зато живописные ландшафты,
дикие, но величественные по своей красоте".
     Что ж,  во многом иностранец был прав. Хотя природа острова Новый
сурова, сам остров несметно богат и своеобразно красив.
     Местные жители острова  -  ненцы  раньше  жили  в  чумах.  Чум  -
высокая,   круглая   конусообразная   палатка  строится  из  жердей  и
обтягивается оленьими шкурами.  В чуме разжигается костер для тепла  и
приготовления пищи.
     Теперь чумы  остались  только  далеко  в  тундре  для   пастухов,
охраняющих и перегоняющих по острову стада оленей.
     Островитяне живут в домах.  На берегу Медвежьей  губы  стоят  два
поселка  -  русской  фактории и ненецкого колхоза - база оседлости.  В
поселках  -  клуб,  школа-интернат,  электростанция,  магазин,  склады
продовольствия и пушнины.
     Живет на острове Новый, в колхозном поселке, мальчик Илюша Валей,
сын  тундрового  охотника  и  морского зверобоя.  Зимой Илюша учится в
школе, а летом вольготно проводит время на берегу моря и в тундре.
     Хотя чужеземный   путешественник  и  говорил  в  прошлом  веке  о
счастливых островитянах, дед и прадед Илюши никакого счастья не знали.
Прадед  был  безоленным  ненцем и пас стада у богатея.  Дед не захотел
стать пастухом,  ловил в тундре капканами песцов,  потом  на  песцовые
шкурки  купил  у  русского  промышленника  старое ружье-кремневку.  Но
Илюшиного деда и охота не вывела из  бедноты.  А  сына  своего  Ефима,
Илюшиного отца, он приучил к охоте. Вдвоем они справили другое ружье -
берданку.  Она и досталась  Ефиму  Валею  в  наследство  после  смерти
старика.
     Пожалуй, на всем острове нет более опытного следопыта и зверобоя,
более меткого стрелка, чем Ефим Валей. Потому он и возглавляет бригаду
колхозных охотников.  И Илюша будет  охотником.  Отец  ему  уже  давал
стрелять из ружья,  хотя Илюше всего одиннадцать.  Другим ребятам отцы
стрелять не дают, а Илюше отец давал, строго приговаривая:
     - Без  баловства только!  Ружье - не палка.  С ружьем шутить - со
смертью шутить. Учись, хорошим охотником будешь!
     А когда Илюша убил первого чистика, отец сказал:
     - Саво!  Хорошо!  -  и  повторил  раньше  сказанное:  -   Хорошим
охотником будешь!
     Конечно, отец давал Илюше стрелять  только  при  себе,  передавая
сыну ружье на две-три минуты да и то очень редко.  А дома к ружью даже
прикасаться строго-настрого запрещал.
     Весенний перелет  птиц  уже  давно  прошел.  Множество их улетели
дальше на север и на другие острова, но много загнездилось и на Новом.
Вчера  отец  со  своими  охотниками ушел в глубь острова,  к западному
побережью.
     А сегодня  островитяне  ожидали  с Большой земли теплоход.  Илюша
никогда еще не бывал на Большой Земле.  Он проснулся рано и  вышел  на
берег,  хотя  хорошо знал,  что теплоход придет не раньше полудня.  Он
зайдет в бухту - Медвежью губу и отдаст якоря на рейде.  К деревянному
помосту-пристани теплоходу не подойти.  Тут мелко.  Даже колхозный бот
подходит к пристани только на самой большой воде.
     Когда теплоход войдет в губу и еще не успеет отдать якоря, к нему
скорехонько устремятся бот,  два катера,  доры и карбаса.  С  завидной
быстротой   и   ловкостью   по  штормтрапу  -  веревочной  лестнице  с
деревянными перекладинами-ступеныками взберутся  на  палубу  теплохода
ненцы  и  русские зимовщики.  Начнется перегрузка с теплохода на бот и
доры мешков,  ящиков,  бочек.  За несколько рейсов  доставит  теплоход
островитянам муки,  сахару,  чаю,  соли,  крупы,  картофеля,  табаку и
папирос на всю будущую зиму.  Привезет теплоход мануфактуру  и  обувь,
разные строительные материалы, машины, бензин, оружие, патроны, порох,
дробь,  рыболовные снасти.  Привезет теплоход еще  новые  кинокартины,
книги для школы и библиотеки,  ребятам - учебники и тетради,  школьную
форму и игрушки.  И  последним  рейсом  привезет  для  школы-интерната
большую елку. Елку нужно сохранить до Нового года, чтобы не осыпалась.
А еще ее нужно перевезти с теплохода на остров  так,  чтобы  никто  из
ребят не видел, чтобы в Новый год она стала для них подарком.
     Почти все школьники на острове жили в интернате. А Илюша жил дома
с  отцом и матерью.  Уроки в школе начинались в девять часов утра,  но
Илюша приходил сюда в половине восьмого,  за полтора часа - к  подъему
интернатских ребят. Вместе с ними он становился на утреннюю гимнастику
и потом вместе с ними завтракал.
     Он сам бы не прочь жить в интернате, но жалко было расставаться с
домом. Отец сказал:
     - Где хочешь, Илько, там и живи.
     В интернате Илюше особенно  нравились  ребячьи  спальни.  Кровати
стоят  ровно-равно  в  ряд,  и беленькие пододеяльники заправлены тоже
ровно-ровно,  у задних спинок -  прямая  линия.  У  каждой  кровати  -
шкафчик-тумбочка.  В  шкафчике  в  одном  отделении  хранятся  книги и
тетради,  в другом - мыльница,  зубная щетка,  порошок и  всевозможные
вещички, назначение которых иногда ведомо только одному их владельцу.
     У Илюши дома тоже отдельная кровать.  Есть и щетка и  порошок.  И
полка  для  книг  и  тетрадей - отец смастерил.  И все не может решить
Илюша,  правильно он поступил,  что остался жить дома,  или лучше было
перейти в интернат.
     Но вот  пройдет  еще  год,  и  Илюша  Валей  поедет   учиться   в
Нарьян-Мар,  так  по-ненецки  называется центр Ненецкого национального
округа. По-русски Нарьян-Мар означает Красный город.
     О Новом  годе  и  о елке Илюша вспомнил на берегу моря в ожидании
теплохода.
     Новый год.   Он   запомнился   Илюше   ярко-цветистым   и  шумным
праздником.
     Когда в  последний день года уроки в школе закончились,  директор
Павел Алексеевич сказал ребятам:
     - Завтра наступает Новый год и начнутся зимние каникулы.
     У Илюши была тайна.  Даже не одна тайна.  Во-первых, он знал, что
на  новогоднем вечере будет елка.  Никто об этом из интернатских ребят
не знал,  а Илюша елку видел еще осенью,  когда  ее  последним  рейсом
привезли с теплохода на боте. Никто из ребят не видел, только один он.
Но ему строго-настрого наказали молчать.  Во-вторых,  он знал,  что на
новогоднем вечере его,  Илюши Валея,  не будет. Ребята удивятся, будут
его искать. Не будет Илюши, зато на вечер придет белый медвежонок. Вот
потешатся  ребята  увидев  у  себя  в  школе  такого необыкновенного и
забавного гостя!
     Еще за  две  недели до Нового года учительница из первого класса,
Валентина Николаевна, позвала Илюшу в учительскую и тихонько сказала:
     - Скоро, Илюша, Новый год. У нас будет вечер...
     - И будет елка, - сказал Илюша.
     - А ты откуда знаешь?
     - Знаю.  Сам видел,  когда с теплохода ее  привезли.  Ее  украсят
лампочками, да?
     - Обязательно.  Только  молчок.  А  для  новогоднего  вечера   ты
придумай  себе  какой-нибудь  костюм.  Нарядись  зайцем  или  котом  в
сапогах. Помнишь, как в сказке. Придумаешь?
     - Ладно, придумаю, - согласился Илюша. - Я оденусь охотником.
     - Ну вот и хорошо. Оденься охотником.
     Но дома  он  увидел  шкуру молодого медвежонка,  убитою отцом еще
несколько лет назад. "Вот если бы стать медведем!" - подумал Илюша.
     А вечером его мать,  искусная мастерица по шитью совиков,  малиц,
пимов и меховых туфель,  взяла медвежью  шкуру  и  принялась  готовить
Илюше новогодний маскарадный костюм.
     Через несколько дней костюм белого медвежонка был готов. О, какой
это  был костюм!  Когда Илюша его надевал,  никто никогда не догадался
бы, что это мальчишка, залезший в медвежью шкуру. И еще несколько дней
отец обучал Илюшу рычать и урчать по-медвежьи.  Отец, опытный охотник,
отлично знал,  как это делается. Он умел не только рычать по-медвежьи,
но и кричать чайкой, посвистывать пуночкой, выть по-волчьи.
     Когда Илюша  после  уроков   шел   домой,   Игорь   Осипов,   сын
метеоролога, спросил у приятеля:
     - Ты на вечер когда пойдешь?
     Игорь тоже жил дома, в семье.
     - А я не пойду, - схитрил Илюша. - У нас дома будет свой вечер.
     Игорь был  озадачен.  Но  он  сказал Илюше,  что заболел и сейчас
ляжет спать.  А на самом деле дома у него уже был  приготовлен  костюм
клоуна. Не будет Игоря - а вечере будет цирковой клоун.
     Но Илюшу не проведешь.  Он,  конечно,  сразу  же  догадался,  чем
"заболел" Игорь. И тогда он напрямик спросил:
     - А ты кем оденешься?
     Игорь сделал вид, что ничего не понимает.
     - Я спать буду. Голова болит, наверное, температура.
     - Ври!
     Тогда Игорь не выдержал:
     - А ты кем оденешься?
     - Это секрет.
     - Знаю, ты оденешься зайцем, - сказал Игорь.
     - Сам ты заяц!
     Так мальчики и разошлись, не выведав друг у друга секретов.
     Вечером в школу пошли вместе - Илюша,  отец и мать.  Было  темно,
начиналась  пурга,  и они не боялись,  что Илюшу заметят в необычайной
медвежьей одежде.  У крыльца школы Илюша спрятался за угол,  а отец  и
мать вошли в помещение.
     - А где же Илюша?  - спросил директор,  хотя хорошо знал, что сын
Валеев должен прийти в костюме.
     - Не знаем, - усмехнулась мать Илюши. - Он давно убежал в школу.
     Их провели  в  зал,  где  уже  собралось  много  отцов  и матерей
школьников - оленеводы,  охотники, рыбаки, работники метеорологической
станции и фактории,  врач,  фельдшер,  киномеханик,  словом, почти все
население обоих поселков.  И не было только самих школьников, а вокруг
еще  не зажженной елки прыгали,  бегали и кричали,  плясали,  пищали и
пели на все голоса заяц, лисица, песец, Бармалей, тетка Федора, доктор
Айболит, Красная шапочка, Ваня Васильчиков, Чипполино, синьор Помидор,
и что-то наподобие крокодила и бегемота.
     - И  не  похож,  и не похож!  - прыгала около "нильского зверюги"
хитрая лисичка. - Такие крокодилы во все не бывают!
     - Р-р-р!  -  рычал  крокодил.  -  Уходи-ка ты домой!  А не то как
налечу, растопчу и проглочу! Р-р-р!
     Бегемот, как  и  крокодил,  ходил на задних лапах,  но он был так
легковесен, что при столкновении с зайцем свалился на пол.
     - Вот  видишь,  Филя,  -  огорченно шептала Валентина Николаевна,
поднимая бегемота,  - я говорила,  что тебе лучше  быть  белочкой.  Не
ушибся?
     - Да-а-а,  - сквозь слезы и забыв о присутствующих,  громко тянул
Филя. - Белка-девчонка, а бегемот - парень, как я.
     Ярко освещенный  и  расцвеченный  школьный  зал  блистал,  словно
дворец.  С потолка спускались красные и голубые ленты, нитки с ватными
шариками и бумажными всех цветов флажками и вымпелами.  Зеленая гостья
с   Большой  земли  рубиновой,  как  на  кремлевских  башнях,  звездой
упиралась в потолок.  Населял и украшал елку целый  мир  стеклянных  и
картонных зверят, птиц, рыб, цветов и фруктов.
     Дверь отворилась,  и в зал  вошел  высокий  бородатый  человек  в
полушубке и шапке-ушанке.  Все подумали,  что это явился на новогодний
праздник Дед Мороз.  Но  это  был  не  Дед  Мороз,  а  вожак  с  белым
медвежонком. Медвежонок был на цепи и ходил на задних лапах. Почти все
жители заполярного острова видели живых белых медвежат, и потому никто
не сомневался, что гость к ним пришел настоящий. Вероятно, медвежонка,
думали многие,  привели с метеорологической станции.  Он там  жил  уже
несколько месяцев.
     А через несколько минут на праздник,  наконец,  пожаловал  и  Дед
Мороз со Снегурочкой. Он громко поздоровался со всеми, кто был в зале,
поздравил всех с наступающим Новым годом  и  подошел  к  электрическим
выключателям.  Миг,  и  погас  свет.  Щелк,  и  лесная  красавица-елка
осветилась десятками разноцветных  лампочек.  Нет,  такого  праздника,
такого великолепия никто из обитателей острова еще никогда не видел.
     Ребята, не снимая костюмов и масок,  пели хором и  рекламировали,
водили вокруг елки хоровод, а под конец Дед Мороз и Снегурочка всем им
раздали праздничные подарки.
     В это время вожак увел медвежонка, а вскоре в зале появился Илюша
Валей.  В общем веселье и шуме немногие раньше замечали его отсутствие
и  теперь  совсем  немногие  догадались,  почему медвежонок и Илюша не
могли  быть  на  празднике  одновременно.  А  вожаком  у  медведя  был
метеоролог Алексей Кириллович Осипов.
     В школе было светло,  тепло,  весело,  празднично,  а по  острову
буйно  разгуливала  злая  пурга.  Но никому из ребят сегодня до нее не
было дела.
     Все это  было  давно,  более  полугода назад.  А теперь наступило
лето,  и Медвежья губа очистилась ото льда. Илюша на берегу бухты ждал
появления теплохода с Большой земли.

8. ГОСТИ ОСТРОВА

     Теплоход отдал   якоря   на  рейде  в  Медвежьей  губе  точно  по
расписанию - в полдень.
     "Кого и  что  привез теплоход первым рейсом?" - раздумывал Илюша,
вглядываясь в бледно-голубоватую даль моря.  У него был чуткий слух  и
острое зрение,  и мальчик хорошо слышал шум якорных цепей и видел, как
опустили с борта теплохода  шаткий  штормтрап.  Теплоход  был  окружен
подошедшими с острова дорами, катерами и карбасами.
     Первым отвалил   от   борта    теплохода    быстроходный    катер
метеорологической   станции.   А   через   пятнадцать   минут  он  уже
пришвартовался к пристани.  Этот катер был хорошо знаком Илюше. Иногда
работники  метеостанции брали Илюшу в небольшие походы на катере вдоль
берегов острова.
     Катером управлял метеоролог Алексей Кириллович Осипов,  тот,  что
иногда приезжал к Наташиному отцу. Это был опытный полярник, проведший
на зимовках десятки лет.
     Осипов бросил на причал конец канатика - чалку,  и  Илюша  быстро
закрепил конец за причальную тумбу. И тут он увидел, что с Осиповым на
катере приехал художник Егорыч, Юре - Большой друг ненцев. Конечно, он
опять будет рисовать красками и карандашом и рассказывать сказки.
     А это кто?..  На катере рядом с Поморцевым и еще с другим пожилым
мужчиной,  стояла девочка в спортивном костюме. Как подумал Илюша, она
была,  пожалуй, постарше его. Может быть, она приехала к родителям или
с родителями на зимовку?
     Поддерживаемая за руку незнакомым мужчиной,  девочка взбежала  по
крутому  трапу  на  высокую пристань.  Она остановилась перед Илюшей и
прямо смотрела ему в глаза.
     Вдруг она неожиданно и тихо спросила:
     - Тебя зовут Илюша?
     - Илюша, - подтвердил мальчик. - А ты как знаешь?
     - Мне Степан Егорович говорил.
     Илюша усмехнулся.
     - Так ведь на острове я не один такой.
     - А я вот почему-то сразу подумала, что это ты.
     Один за  другим  на  пристань  поднимались  сказочник   Поморцев,
Наташин отец,  другие пассажиры.  Последним, как и полагается капитану
любого судна, с катера сошел Алексей Кириллович Осипов. Впрочем, он не
был  капитаном  и  мотористом  на  катере.  Он работал метеорологом на
станции,  а катером обычно управлял штатный рулевой-моторист.  Но ведь
на остров приехали дорогие Осипову гости - Наташа и Поморцев. И потому
встречать их поехал он сам, без рулевого.
     - Здравствуй, Илько! - сказал Степан Егорович. - Вот к вам гостью
привез. Уже познакомились? Как нися поживает? Здоров?
     - На охоте.  Здоров,  - кратко отвечал Илюша.  - А она зимовать к
нам?
     - Нет,  в гости.  Наташенька,  это тот Илюша, о котором я тебе на
теплоходе рассказывал.
     - А я его сама сразу узнала, - ответила Наташа.
     - Пойдемте,  пойдемте,  - поторапливал  метеоролог  Осипов.  Дома
поговорим, а то нас там заждались.
     - Кто заждался, дядя Алеша? - спросила Наташа.
     Алексей Кириллович рассмеялся.
     - Ты что же,  думаешь наш остров необитаемый и  здесь  только  мы
вдвоем с Илюшкой живем?
     По утрамбованному приливами и  ветрами,  твердому,  как  асфальт,
серо-желтому  песку  они  прошли  от  пристани  к  узкой  гряде сопок,
тянущихся вдоль всего южного берега.  Наташа после  подъема  на  сопку
огляделась.  По  одну сторону сверкал и чуть слышно рокотал приливными
волнами океан,  по другую - простиралась  тундра,  тускло-цветистая  и
тоже безбрежная, как океан.
     Шли по  сопкам  узкой  тропкой  гуськом.  Впереди  -  метеоролог,
шествие заключал Илюша.
     - Куда же вы?  - закричал Илюша, заметив, что Осипов поворачивает
к метеорологической станции.
     - К нам,  - ответил Осипов.  - Ты не волнуйся, тетя Мэнева тоже у
нас.
     Алексей Кириллович Осипов с семьей  жил  в  уютной  двухкомнатной
квартире в двухэтажном деревянном томе.
     - А эти бревна для дома на пароходе привезли?  - спросила Наташа,
зная, что на острове нет не только деревьев, но даже и кустарника.
     - Не-е, это плавник, - пояснил Илюша.
     - Так сказать,  дары моря,  - усмехнулся Алексеи Кириллович. - Из
Северной Двины  через  Белое  море  бесхозяйственный  лес  к  нам  сам
приплыл. И строительный материал и топливо.
     Гостей встретили жена Осипова - Вера Андреевна,  сын Игорь и тетя
Мэнева,  мать Илюшки.  Они суетились,  бегали из комнаты в комнату, на
кухню, в кладовую и обратно.
     Стол был заполнен блюдами,  мисками,  кастрюлями, тарелками. Чего
тут только не было!  Куски жареной оленины, холодец из оленьих голов и
лыток,   пирамиды   пельменей,   которые  Алексей  Кириллович  называл
"полярными",  пироги с гольцом и просто  голец,  холодный  и  горячий,
картофель  жареный и отварной,  капуста.  И,  конечно,  оленьи языки -
заполярный деликатес.
     Вера Андреевна,  хлопотливая и радушная хозяйка, бегала на кухню,
приносила новые кушанья и угощала, угощала, угощала.
     - Степан Егорович,  еще гольца не отведали. Свежепросольный, сама
готовила.  Наташенька,  пирожка кусочек,  ты только не стесняйся, не у
чужих,  будь как дома.  Петр Иванович,  еще рюмочку и студня,  студня.
Алеша, что ты сидишь и не угощаешь?! Ребята, вы ешьте, ешьте...
     - Вот  это  тетя Мэнева,  о которой я тебе рассказывал,  - сказал
Поморцев,  обращаясь к Наташе и показывая на Илюшину мать.  -  Помнишь
хлебного  божка?..  Она  и видела в тундре полярную гвоздику,  хаерад,
цветок солнца.
     - Тетя Мэнева, расскажите, - попросила Наташа.
     Мэнева засмущалась.
     - Да не знаю,  сейчас и сама и верю, и не верю. Теперь все думаю,
уж не поблазнило ли мне в ту пору.
     - Ну все равно, тетя Мэнева, расскажите!
     Стесняясь, с длинными  паузами,  Мэнева  рассказала,  как  она  в
детстве  на охоте за куропатками в тундре наткнулась на необыкновенный
красный цветок.  Она  уже  хотела  сорвать  его,  но  вдруг  вспомнила
рассказы о хаерад - цветке с чудодейственной силой.
     - Он будто сам оттолкнул мою руку,  - говорила Мэнева.  -  В  тот
день  малый  снег  выпал,  бело  кругом,  а  вокруг красного цветка ни
снежинки,  голая талая тундра.  Приехала  я  в  стойбище,  сказываю  о
цветке,  а мне одни не верят, другие ругают, надо было цветок выкопать
и привезти.  Побоялась я тогда...  Сорвать побоялась,  а  выкопать  не
догадалась.
     Наташа с восхищением смотрела на тетю Мэневу.
     Эта женщина  видела  волшебный  цветок,  и  Наташа  нисколько  не
сомневалась в этом.
     - Мы  с Илюшей пойдем в тундру и поищем хаерад цветок,  - сказала
она. - Правда, Илюша, пойдем?
     - Пойдем, - согласился Илюша.
     - И я пойду, - сказал Игорь. - Все равно делать нечего. Каникулы.
     - А вы с нами, тетя Мэнева, пойдете?
     Мэнева улыбнулась.
     - Да  ведь  разве  его  найдешь!  Тут  люди  жизнь  прожили,  а о
хаерад-цветке только слыхали.  У нас на острове его  только  двое-трое
видели и то давно.
     - А мы попробуем,  - настаивала Наташа.  - Пойдемте с нами,  тетя
Мэнева.
     - Вот разве только в тундре давно не  бывала.  Хочу  походить  по
острову. А только Ефима нужно подождать. Тогда можно.
     Илюша вскочил, сверкнул глазами.
     - А мы и нися позовем. Он с нами обязательно пойдет.
     - Нися - отец,  Ефим - отец Илюшки,  - пояснил Степан Егорович. -
Он  охотник  и остров до последней кочки с юга на север и с востока на
запад вдоль и поперек исходил и изъездил. Все знает.
     - А вот хаерад-цветка не встречал, - вставила Мэнева.
     В эту минуту она,  должно быть,  даже гордилась,  что  вот,  мол,
такой охотник и знаток острова, как ее Ефим, хаерад-цветка не видел, а
она видела.
     Когда Мэнева  забывала  об  окружающих,  она  становилась смелее,
говорила громче,  и глаза ее поблескивали. Казалось, она освобождалась
от какой-то тяжести, видимо, тяжести прошлого.
     Сейчас она была такой,  и Наташа невольно залюбовалась  этой  уже
немолодой  ненкой.  Мэнева  в  такие  минуты  по-своему  была особенно
красива.  И уже вместо "Да ведь разве  его  найдешь!"  она  решительно
заявила:
     - Ефим вернется - все поедем в тундру.
     - Искать хаерад-цветок! - воскликнул Илюшка.
     - Волшебный солнечный цветок, - сказала Наташа.
     - Полярную гвоздику! - заключил сказочник.

9. ПО ТУНДРЕ НА ОЛЕНЯХ

     Петр Иванович,  отец  Наташи,  распрощавшись с дочерью и со всеми
остальными, поспешил на судно - приближалось время отхода.
     Подступала полночь,  а  солнце так и не закатывалось.  Оно висело
над Медвежьей губой,  на северо-западе,  прохладное и неяркое,  словно
посмеивалось над людьми: свечу, а не грею.
     Уходя с матерью домой, Илюша пригласил:
     - А завтра к нам. И ты, Наташа, и ты, Юре. Приходите в гости.
     - Мне бы хотелось на оленях покататься!  - тихо сказала Наташа. -
Я еще никогда не ездила на оленях. Только во сне.
     - На оленях? - Илюшка рассмеялся. - Э, да это раз плюнуть. Завтра
погостишь у нас, а потом и поедем на оленях.
     - А как без снега?  - спросила  на  всякий  случаи  Наташа,  хотя
слышала, что на оленях ездят по тундре и летом.
     - А зачем нам снег?  Вот на собаках, тогда по снегу. У нас теперь
все  собаки  безработные  до  первого  большого  снега.  А олени есть,
сегодня из тундры две упряжки пришли. Покатаешься.
     - Почему же я ни оленей, ни собак не видела? Где они?
     Тетя Мэнева уже давно тянула Илюшу за руку,  чтобы идти домой,  а
мальчик упирался, не глядя на мать, и продолжал разговор с Наташей.
     - Когда вы приехали,  как раз из  тундры  и  пришли  две  оленьих
упряжки.  С  ними  привели  одного оленя с подбитой ногой.  На нем уже
ездить нельзя. Его тут забили, вот все собаки и сбежали туда с берега,
пожрать.  Они  завсегда издали запах битого оленя чуют.  Мяса-то им не
дают, а вот потроха - это для них.
     - Это как же забили? - в ужасе спросила Наташа. - Убили?..
     - Ну да, забили, на мясо, - спокойно отвечал Илюша.
     - Страшно.
     Илюша передернул плечами.
     - Чего страшного! Обыкновенно. Ведь оленина-то все равно нужна. А
вот осенью в тундре,  в стадах массовый забой бывает,  я видел, и даже
мне было страшновато.
     - Пойдем,  пойдем,  не пугай  девочку  на  ночь,  -  еще  сильнее
потянула сына Мэнева.
     - До свидания, - крикнул из-за двери Илюша.
     На другой день,  проснувшись,  Наташа услышала в соседней комнате
разговор.  Она сразу же узнала голоса Степана Егоровича и  Илюши.  "На
острове, в Заполярье!" - вспомнила она и стала поспешно одеваться.
     - Пойдем скорее к нам,  - вскочив,  закричал Илюша,  когда Наташа
вышла и поздоровалась.
     - Да подожди ты,  - возмутилась Вера  Андреевна.  -  Дай  девочке
умыться да позавтракать.
     - И нет,  и нет, и нет, - запротестовал мальчик. - Ничего есть не
смей,  мама заругается. Уже все готово, и мама ждет. И умоешься у нас.
- Он ухватил Наташу за рукав и потащил к двери.
     Вера Андреевна схватила Наташу за другую руку.
     - Не смей,  не смей ничего есть,  -  кричал  Илюшка.  -  Мама  не
велела.
     Вера Андреевна тащила Наташу к умывальнику,  и гостья  не  знала,
что ей делать. Тогда Илюша отпустил руку Наташи и угрожающе прошептал:
     - Если хоть кусочек,  хоть кусочек съешь,  я уйду и на оленях  не
покатаешься.
     - Тетя Вера, - умоляюще проговорила Наташа. - Я не хочу есть, вот
правда не хочу.
     - А умываться? - не отступалась Вера Андреевна.
     - Ну ладно, - смилостивился Илюшка. - Умывайся скорее и бегом.
     - Компромисс, - рассмеялся Степан Егорович. - Давно бы так.
     - Пойдемте,  - потянул Илюшка и сказочника,  когда Наташа наскоро
сполоснула руки и лицо.
     - Обедать обязательно домой, - крикнула вслед Вера Андреевна.
     - Фьють! - свистнул в ответ Илюшка. - В обед мы будем в тундре.
     Тетя Мэнева  была не менее гостеприимна и щедра на угощения,  чем
Вера Андреевна.  На столе у нее тоже были и  оленина,  и  пельмени,  и
голец,  и камбала,  и холодец,  и пироги.  И опять,  конечно,  искусно
приготовленные оленьи языки.
     - Что же ты,  Наташенька,  плохо кушаешь?  - улыбалась Мэнева.  -
Мало кушаешь,  плохо кушаешь.  Надо много, надо хорошо кушать, как мой
Ефим.  Он  сырое  мясо,  мороженую  оленину любит.  Строгает и кушает,
строгает и кушает. Наверно, пол-оленя может скушать.
     От спирта,  предложенного  Мэневой,  Степан  Егорович  решительно
отказался, а сама хозяйка выпила одну за другой три рюмки.
     - Ты ведь знаешь,  Мэнева, я не употребляю, - отводя руку хозяйки
с рюмкой,  сказал Степан Егорович.  - В молодости  немного  баловался,
когда плавал.  И покуривал. А потом отказал всей этой гадости. Вот ты,
Мэнева, о мороженой оленине вспомнила. Этого я бы не против. Давненько
не пробовал.
     - Ах ты,  - всполошилась тетя Мэнева.  -  Что  же  это  я,  и  не
предложила.  А ведь раньше видела,  ты,  Егорыч, помню, тоже строгал и
кушал. Сейчас до ямы дойду.
     Вскоре Мэнева  принесла  огромный кусок розовой мороженой оленьей
мякоти.  Она вытащила из деревянных ножен,  висящих у нее  на  широком
матросском ремне, большой охотничий нож и подала Поморцеву.
     - Скушаешь все - сыт будешь, - сказала Мэнева. улыбаясь.
     Сказочник взял  нож и попробовал его на ноготь.  Потом он легко и
ловко отстрогнул от куска длинную,  вмиг изогнувшуюся в маленькую дугу
ровную полоску мяса. Было видно, что нож остер, как бритва.
     С чувством затаенного любопытства и страха  наблюдала  Наташа  за
Степаном  Егоровичем,  а  он  один  конец мясной полоски взял в зубы и
быстрым взмахом ножа снизу вверх отсек его у самых  губ.  Наташа  даже
вскрикнула от испуга. А губы? А нос? Нет, ничего, крови нету, и Степан
Егорович улыбается и жует.
     Наташа стояла перепуганная, а тетя Мэнева и Илюшка, глядя на нее,
хохотали.
     Пока сказочник  пережевывал кусок,  тетя Мзнева взяла у него нож,
так же быстро и сноровисто отстрогнула от куска длинную  полоску,  так
же  ухватила один конец ее зубами,  а потом тоже снизу вверх,  к носу,
отсекла его резким ударом ножа.
     От Алексея  Кирилловича  Осипова  Наташа слышала,  что ненцы едят
сырое мороженое и горячее,  от только что зарезанного оленя мясо. Но о
таком употреблении ножа она не знала и потому перепугалась.
     - И ты так умеешь? - спросила она у Илюши.
     - А чего тут уметь. Просто. О, уже восемь часов. Сейчас поедем.
     - На оленях?
     - Понятно, на оленях. Я скоро приду. Собирайтесь.
     Наташа моментально забыла  о  своем  испуге  и,  тормоша  Степана
Егоровича, закричала:
     - На оленях! На оленях! Степан Егорович, поедем на оленях!
     Спустя полчаса в комнату вбежал Илюша.
     - Упряжка здесь. Поехали.
     Тетя Мэнева принесла для Наташи свою малицу.
     - Надень,  - сказала она.  - В  тундре  мокро,  болото,  на  ходу
брызгать будет. Надень!
     Илюша тоже надел малицу,  подпоясался ремнем.  На его ремне висел
нож  в  деревянных  ножнах,  как  у  тети  Мэневы,  но только размером
поменьше.
     Невдалеке от  дома  стояли  две  нарты.  Запряженные  в них олени
прилегли  на  землю.  Нарты  были  покрыты  шкурами.   Пожилой   ненец
приветствовал Поморцева:
     - Здорово, Юре! Когда приехал? Садись!
     - Здорово,  Василий!  -  весело  ответствовал  сказочник.  -  Как
поживаешь?
     По окрику Василия олени вскочили. Илюша взял с нарт длинный шест,
который,  как знала Наташа,  назывался хореем и служил для  управления
оленьей упряжкой.
     - Садись!
     Едва веря  своему счастью,  Наташа осторожно села на нарту позади
Илюши. Степан Егорович поместился на нарте у Василия.
     - О-гхэй! - крикнул Василий и приподнял хорей.
     Олени стронули нарты,  побежали сначала тихонько, потом быстрее и
быстрее.
     - О-гхэй! - покрикивал Василий.
     - О-гхэй!  -  вторил  ему Илюшка.  Он лихо управлял упряжкой,  на
спусках  энергично  притормаживал  нарты  хореем,  а   когда   упряжка
отставала  от  упряжки Василия,  залихватски кричал:  "О-гхэй!  Пошел!
Пошел!"
     Бескрайняя тундра пестрела мелкотравьем, тусклыми мелкими цветами
и мхом-ягелем.  Нарты то скользили по  ровной  травянистой  глади,  то
вдруг проваливались в болото,  и тогда стремительные струи воды высоко
вырывались из-под полозьев.  Хорошо,  что тетя Мэнева заставила Наташу
надеть малицу.
     На пути  изредка  встречались  высотки,  густо  поросшие   мелкой
ромашкой  и  лютиком,  совсем  крошечной  незабудкой  и  морошечником.
Небольшие высотки объезжали,  на растянувшиеся - оленей гнали, сойдя с
нарт.  На высотках было сухо,  а главное - интересно с них осматривать
тундру.  От берега отъехали так далеко,  что  уже  не  было  видно  ни
колхозного  поселка,  ни метеорологической станции.  Казалось,  что на
дальних подступах тундра,  как и океан,  дышит  и,  как  океан,  несет
запахи  соленых полярных ветров.  А вот цветы в Заполярье почти совсем
не пахнут.  Наташа набрала небольшой букетик,  поднесла к  лицу  -  по
запаху  цветы  удивительно  безжизненны,  а для глаза живут,  как и на
Большой земле.
     Но вот  на  пути  встретилась  речка,  не очень широкая,  но и не
ручеек.  Она тянулась далеко-далеко,  и Василии направил упряжку вдоль
ее берега.
     - Дальше не проехать? - спросила Наташа
     - Почему  не проехать?  Проедем,  где будет помельче,  - спокойно
ответил Илюшка.
     - А олени умеют плавать?
     - Еще  как!  Они  могут  губу  переплыть  и  переплывают.  Только
сейчас-то зачем? Мы-то на нартах не поплывем.
     Наташа плавала мастерски и даже имела третий  спортивный  разряд,
чем гордилась. Она спросила.
     - А ты?
     - Что я?
     - Ты плавать умеешь?
     - Я немного умею.  Дядя Осипов научил. А у нас на острове плавать
умеют  только  русские.  Они  на  Большой  земле  купались,  научились
плавать.  У нас купаться плохо,  холодно.  Потому все ненцы плавать не
умеют.  А дядя Осипов купается и в  Медвежьей  губе.  И  я  купался  и
научился плавать.
     Наташа удивилась. Жить на острове, среди воды, океана, и не уметь
плавать!
     - Мы с тобой тоже будем здесь купаться  и  плавать.  Я  не  боюсь
холодной воды.
     Илюша недоверчиво посмотрел на девочку, но промолчал.
     В это время Василии резко повернул упряжку на реку.
     - Э-гхэй!  Илюха,  держись!  - крикнул он и что есть духу  погнал
упряжку через реку.
     - Э-гхэй! - крикнул Илюшка и взмахнул хореем. - Наташа, держись.
     Олени смело  ворвались в воду и в несколько минут вброд пересекли
реку. Василий и Илюшка тоже бежали вброд. Сказочник и девочка плыли на
нартах, защищаясь от воды шкурами.
     - Водный рубеж преодолен победно, - торжественно сказал Поморцев,
отряхиваясь от воды.
     Островная тундра была полна птиц. Куропатки взлетели из-под копыт
оленей  передней упряжки.  Птичий гомон царил над маленькими озерками,
мимо которых мчались олени.  Маленькие пичуги стригли воздух,  кружили
над упряжками,  взмывали в небо и там,  в высоте,  исчезали.  Кажется,
Наташа еще никогда не видела столько птиц,  не слышала такого птичьего
разноголосья.  Как  все  это  было  далеко от того,  что описывалось в
книгах,  от "белого безмолвия",  от айсбергов и  ледяных  пустынь,  от
снежной пурги и морозных штормов.
     - Илюша, ты читал Джека Лондона?
     - Читал.
     - Здесь тоже Заполярье, Арктика, а все не так, как у него.
     Илюша усмехнулся.
     - Ты останься здесь на зиму,  - сказал  он.  -  Тогда  увидишь  и
побольше,  чем у Джека Лондона. Другой раз из дому не выйдешь. Ветер с
ног сшибает.  Темень. Люди ходят - за канаты держатся, а то и ползком.
Снегу  до  крыш  наметает.  В  такую пору одному в тундре или в море -
верная гибель.
     - И погибали?
     - У-У,  еще сколько!  Теперь меньше,  все-таки радио,  вертолеты,
самолеты,  спасательные  отряды.  А раньше много погибало - терялись в
тундре,  замерзали,  разбивались, тонули. А моего дедушку так на охоте
морж погубил - бивнем лодку раздробил.
     Передняя упряжка повернула на запад, потом на юг.
     - Теперь домой, - сказал Илюшка. - Накаталась? Хорошо?
     - Саво!  - с  улыбкой  ответила  Наташа.  Она  вчера  узнала  это
ненецкое слово "саво" - хорошо.
     Не доезжая поселка, Василий остановил оленей.
     - В этом месте наши всегда останавливаются,  - тихо сказал Илюша.
- Здесь молила Ивана Хатанзея, первого председателя островного Совета.
Его убили враги.
     Он соскочил с нарт и пошел к передней упряжке.  Наташа  поспешила
за ним.
     На прибрежной  сопке  стоял  невысокий  памятник,  вытесанный  из
камня.
     Степан Егорович снял шляпу.  Откинули  савы-капюшоны.  Василий  и
Илюша. На памятнике Наташа прочитала:
     "Иван Хатанзей. Погиб от рук врагов Советской власти".
     А вечером дома Степан Егорович рассказал историю Хатанзея.

10. "ЦЕРКВИ НАМ НЕ НУЖНО"

     Слово "революция"  на далеком заполярном острове впервые произнес
не  кто-нибудь  другой,   а   царский   чиновник,   грозный   посланец
архангельского  губернатора.  Впрочем,  новое  для  ненцев слово он не
произнес, а почти прорычал:
     - Бунт! Р-р-революция!.. Я тебе покажу, смутьяну! Сошлю!
     Ссылать человека с этого острова, пожалуй, было уже некуда, разве
только на Северный полюс или на тот свет.
     Угроза относилась к молодому ненцу-охотнику  Ивану  Хатанзею.  Но
Иван  Хатанзей  Северного полюса не боялся,  хотя там в те времена еще
никто не бывал.  А на тот свет ему,  двадцатилетнему,  было рановато и
совсем не хотелось. Вообще ни о ссылке, ни о смерти он не думал, когда
по наивности спокойно и прямо в глаза заявил чиновнику:
     - Твоей церкви нам не нужно!
     С Большой земли на остров привезли часовню, вот почему так сказал
молодой Хатанзей.  Со своими старыми деревянными идолами-божками ненцы
обращались очень вольно. В добром настроении они угощали божков салом,
а   рассердившись,  могли  их  и  побить,  особенно,  если  перепадала
сярка-другая -  стаканчик  водки,  которую  привозили  русские  купцы.
Потому  и  к  христианскому  богу  многие  ненцы  особого  уважения не
испытывали.
     А Иван  Хатанзей знал,  что никакого бога нет.  Об этом ему еще в
прошлые годы часто говорил Степан Егорович Поморцев.  Да  и  сам  Иван
Хатанзей  не  раз  убеждался,  что в молитвах толку ни на грош.  После
молитв никаких особых удач ни на охоте, ни на рыбном промысле не было.
Зато  бывало  и так:  и не помолится Иван,  а в чум вернется с богатой
добычей.
     С губернским  чиновником тогда на пароходе приехал священник.  Он
должен был крестить последних некрещеных ненцев и малышей.
     - Не гневай бога, Иван, - увещевал молодого охотника православный
батюшка. - Грех большой на душу принимаешь!
     Но бог  почему-то не гневался на Ивана Хатанзея.  Вот и на другой
день после неприятного разговора о часовне  охотник  привез  на  своих
нартах из тундры кучу песцов.
     Зато продолжал гневаться чиновник.  Вечером в салоне за ужином, в
компании попа и капитана парохода, он все еще грозился:
     - Сошлю сукина сына!
     - Накажи, накажи еретика! - подстрекал батюшка.
     - Да куда вы его сошлете? - посмеивался капитан парохода. - Тут и
так ссылка не лучше Сибири.
     - Вот в Сибирь и сошлю!  На каторгу, на рудники, в кандалы! Увезу
к губернатору, на суд его превосходительства...
     После нескольких  рюмок  коньяку  чиновник   пришел   в   хорошее
расположение  духа  и стал вспоминать анекдоты.  Неумело подстраиваясь
под разговор ненцев, он рассказывал:
     - Собрался  самоедин на охоту на морского зверя,  а он,  надо вам
сказать,   уже   крещеный   был.   Собрался,   значит,    и    молится
Николаю-угоднику: "Николуск-а-угод-ницек, помоги больсого зверя убить!
Свецку с мацту поставлю".  Высотой,  значит,  с  мачту  свечку  обещал
поставить.  Помолился и поехал к морю.  А там видит - большущий тюлень
плывет.  Прицелился самоедин и бах-бах!  Тюлень перевернулся  на  воде
кверху брюхом.  Обрадовался наш самоедин и смеется над угодником: "Вот
как вашего брата надувают!"  Не  будет,  мол,  тебе,  Никола,  никакой
свечки. И только он эти слова выговорил, тюлень обратно перевернулся и
нырнул в глубину.  Поник головой  наш  горе-охотник  и  говорит:  "Ох,
Николуска-угодницек, с тобой и посутить-то нельзя".
     Чиновник хохотал. Батюшка осуждающе качал головой:
     - Вот так богохульников и наказывают.  Господь бог все видит, все
слышит.
     - Да ведь это же анекдот, господа, - улыбнулся капитан.
     - А вот и не анекдот,  а притча  правдивая,  -  упорствовал  поп,
подливая в рюмки вино. - Наказать, и сие суть наказание божие!
     - Увезу самоедина на  суд  губернаторский!  -  опять  загорячился
чиновник,  вспомнив Хатанзея. - В трюм посадим и увезем в город, а там
- на каторгу!
     Утром капитан  парохода,  бывалый мореход,  сам в прошлом простой
помор-зверобой, тихонько предупредил Ивана Хатанзея о коварном замысле
чиновника. А когда чиновник строго-настрого запретил Ивану до отплытия
парохода покидать чум,  охотник поверил словам капитана,  почувствовал
недоброе. Запрет русского начальника насторожил его.
     Вечером Иван посоветовался с отцом,  старым  Хатанзеем,  а  ночью
запряг оленей,  погрузил на нарты кое-какую поклажу, прихватил собак и
тайком покинул стойбище.
     Он уехал на северо-восток,  на Карскую сторону, зная, что там его
никто не разыщет.
     И снова   гневался   чиновник,   взбешенный  исчезновением  Ивана
Хатанзея.  Снова он угрожал,  теперь уже другим ненцам, требуя найти и
вернуть беглеца. И снова упрашивал и увещевал поп, грозя судом божьим.
Но под разными предлогами островитяне отговаривались: где его найдешь,
остров велик, напрасно время терять.
     Вскоре пароход ушел и увез чиновника.  На этот раз,  опять-таки в
салоне,  вспомнил капитан парохода Ивана Хатанзея и слова из анекдота.
Сказал чиновнику:  "Вот как вашего брата надувают!" Чиновник и батюшка
молчали, хмурились, но от коньяка не отказывались.
     С другим пароходом  на  остров  привезли  приказ  губернатора  "О
поимке  самоедина  Ивана  Хатанзея".  Но  никто из ненцев и не подумал
выполнить волю начальства.
     Пять лет  был  в  действии  строгий приказ губернатора.  Пять раз
поднималось над заполярным островом  солнце.  И  пять  лет  прожил  на
северо-восточной   оконечности   острова  в  полном  одиночестве,  как
Робинзон,  охотник Иван Хатанзей.  Изредка он виделся лишь с отцом, но
старый Хатанзей никому и никогда не говорил об этих встречах.
     В летнее время к острову дважды подходил пароход, и появляться на
глазах у русских было опасно. Опасно было встречаться и в зимнее время
с богачом-многооленщиком Теняко,  которому было приказано о  появлении
Хатанзея  сообщить  при первой возможности.  Хотя многие считали,  что
охотник давно погиб,  Теняко не терял  надежды  на  вознаграждение  за
донос.
     На шестой год,  как всегда,  когда солнце полные сутки без захода
кружило  над  островом,  а  Медвежья губа очистилась ото льда,  пришел
пароход.  Приехал на пароходе сказочник Степан Егорович  Поморцев.  Он
давно не бывал у своих друзей-островитян.
     Приехал на остров еще один русский,  не молодой,  но и не старый,
гладко бритый, тепло одетый. Он купил у одного из ненцев совик, пимы и
нож в деревянных ножнах и неожиданно исчез.  О нем  в  стойбище  скоро
забыли.
     А Степан Егорович,  узнав  о  печальной  судьбе  своего  друга  и
ученика Ивана Хатанзея, сказал ненцам:
     - Его надо разыскать! Теперь губернатора нет, и приказ его больше
не имеет никакой силы. И чиновников больше нет, и богачей нет.
     - А куда же они пропали? - спрашивали удивленные островитяне. Они
привыкли верить Степану Егоровичу.
     - Прогнали, - коротко ответил Поморцев. - В России революция!
     Так во  второй  раз  прозвучало  на  острове  Новый  пока все еще
непонятное для ненцев слово.  В большом чуме старого Хатанзея Поморцев
рассказывал  им о событиях,  которые происходили на Большой Земле.  Он
говорил о Ленине, о большевиках, о Советской власти.
     - Теперь и к вам новая жизнь придет!
     - Это что  же,  наш  Ваули  Ненянг  вернется?  -  спросил  старый
Хатанзей,  от  которого  еще  в давние годы Поморцев слышал легенды об
отважном вожде ненцев,  поднявшем в тундре  восстание  против  царских
воевод.
     - Нет, - ответил Степан Егорович, - Ваули уже не вернется. Он жил
давно,  больше ста лет назад.  Но то, что хотел сделать для вас Ваули,
теперь сделают большевикн,  сделает Ленин.  Не  вернется  Ваули,  зато
вернется в стойбище твои Иван. Теперь ему некого бояться.
     - Если ты говоришь правду,  Степан,  - сказал Хатанзей,  - то это
дух Ваули вьется над тундрой.
     - Пусть пока будет по-твоему,  - согласился Поморцев.  - А сейчас
нужно ехать за Иваном.
     Отец Ивана старый Хатанзей молчал.  Хотя он втихомолку  и  сказал
Степану  Егоровичу о стоянке молодого охотника,  но все еще побаивался
за сына.  Однако ненцы скоро убедили его поехать за молодым Хатанзеем,
потому  что  они  верили  Степану  Егоровичу.  И  олений аргиш из трех
упряжек двинулся на северо-восток. С ненцами поехал и Поморцев
     На четвертый день они разыскали чум Ивана Хатанзея. И велико было
удивление Поморцева и ненцев,  когда в чуме у Ивана они встретили того
русского,  который несколько дней назад приехал на остров, купил совик
и пимы и неожиданно исчез.
     - Решил   поохотиться,  страсть  такая,  -  объяснил  неизвестный
Поморцеву и назвал себя: - Отчаров
     - Но ведь сегодня Иван уедет,  - сказал Степан Егорович. - Как вы
останетесь? Наверное, непривычно?
     - Ничего,  немного поживу. Мне, охотнику, привычно. Попрошу Ивана
чум и собак оставить.
     Иван Хатанзей  несказанно  обрадовался приезду сказочника и отца.
Выслушав Поморцева,  он быстро собрался. Отчарову он оставил свой чум,
всю провизию и двух собак и обещал к нему наведываться.
     Вернулся Иван  Хатанзей  в  родное  стойбище,  в  родную   семью.
Отпраздновали  радостную  встречу.  И  снова  стал  Иван  охотиться на
морского и тундрового зверя и кормить семью.  Со  следующим  пароходом
уехал на Большую землю Поморцев.

11. ПРЕЗИДЕНТ ОСТРОВА

     Проходили годы. На Новом давно хозяйствовал и правил всеми делами
островной Совет,  а председателем Совета оленеводы и зверобои  избрали
Ивана Хатанзея.
     У кулака Теняко большую  часть  оленей  отобрали  и  распределили
среди тех,  кто у него раньше батрачил.  Бедняки получили свое, ими за
многие годы заработанное и ранее неоплаченное.  Сам  Теняко  уехал  из
стойбища, пригрозив председателю Ивану Хатанзею за отобранных оленей.
     Но Хатанзей не боялся угроз кулака.  Дважды  приезжал  на  остров
Степан Егорович Поморцев и многому еще научил молодого председателя.
     - Ты теперь - президент острова!  - говорил Поморцев.  - Во  всем
советуйся с народом, учись, побольше читай и никого не бойся!
     - Председатель!  Президент! - улыбались ненцы, повторяя новые для
них слова.  А значение слова "революция" они уже давно знали. Они сами
совершали на своем острове революцию.
     Два раза побывал Иван Хатанзей на Большой земле, в большом городе
он встречался с большевиками и сам вступил в партию. Многое уже познал
Иван, но не знал он, кто такой Отчаров, который все еще жил на острове
и которого в первые дни его приезда молодой охотник  приютил  в  своем
чуме.  Не  знал  председатель  и  о  том,  как часто стали встречаться
бежавший из стойбища кулак  Теняко  с  Отчаровым.  Не  знал  президент
острова,  как не знали и другие ненцы,  что Отчаров совсем не Отчаров,
а...

x x x

     В феврале двадцатого года из  Архангельска  на  ледоколе  "Минин"
бежал  за  границу  белогвардейский генерал Миллер.  Он бежал со своим
штабом,  спасаясь от возмездия  народа.  За  ним  увязались  и  многие
архангельские   заводчики,   лесопромышленники  и  судовладельцы.  Еще
раньше,  почувствовав  недоброе,  убрались  интервенты  -   англичане,
американцы и французы.
     Поручик белогвардейской контрразведки Лебяжий на ледокол опоздал.
Некоторое время он метался по берегу Северной Двины,  не зная,  на что
решиться.  А ледокол уходил все дальше и дальше,  и  с  Соломбальского
берега его обстреливали из винтовок.
     Услышав выстрелы,  Лебяжий вспомнил о своей английской офицерской
шубе.  Каждую  минуту  его  могли  арестовать.  Теперь  в Архангельске
белогвардейскому контрразведчику хорошего ждать было нечего.  И он  до
поры до времени спрятался.
     Скрывался Лебяжий в одной из пригородных деревень.  Прятался, как
вор, боясь даже ночью показаться на деревенской улице. Раньше он носил
щеголеватые усики и прямой английский пробор.  Теперь он  побрился,  а
волосы  стал отращивать по-мужицки.  Английский многокарманный френч и
краги сменились домотканой холщовой  рубахой  и  поморскими  бахилами.
Неведомыми  путями  ему  выправили и доставили в деревню удостоверение
личности на имя Отчарова.
     Пять месяцев  воровски прятался Лебяжий - Отчаров в деревне,  а в
июле с первым  пароходом  бежал  на  остров  Новый.  Из  Заполярья  он
надеялся  скрыться  за границу,  но осуществить этот план ему так и не
удалось.  Лебяжий все больше озлоблялся - на друзей,  покинувших его в
Архангельске,  на  Советскую  власть,  которая  не  сулила  ему ничего
доброго,  на ненцев, которых он презирал и называл дикарями. И в диком
бессилии озлоблялся на самого себя.
     Спустя несколько лет он,  наконец,  нашел единомышленника, хотя в
душе его презирал. Это был Теняко.
     Однажды на стоянку к Отчарову и Теняко приехал  с  двумя  другими
ненцами председатель островного Совета Иван Хатанзей.
     - У нас скоро новые выборы,  - сказал Хатанзей Отчарову. - А ты и
на прошлых выборах не был.  Приезжай обязательно в Медвежье,  в Совет,
записаться в списки!
     Записываться не  входило  в планы Лебяжьего.  Каждое упоминание в
официальных документах и списках его имени,  даже и ложного,  угрожало
его безопасности.  В этом году или,  в крайнем случае,  на будущий год
Лебяжий решил во что бы то ни стало выбраться на Большую землю. Только
не    в    Архангельск,    где    белогвардейского    контрразведчика,
арестовывавшего коммунистов и сочувствующих Советской власти,  все еще
могли  помнить.  Лучше в Мурманск,  а оттуда через границу в Финляндию
или морем на каком-нибудь иностранном лесовозе.
     "Пока зима и нет пароходов,  нужно избавиться от Хатанзея,  чтобы
он и не помышлял о списках,  - решил Лебяжий. - Для такого дела Теняко
подходящий человек, лишенный и оленей, и права голоса, и обозленный на
председателя".
     В предвыборные  дни  президент  острова  часто  выезжал  в другие
становища.  На  этот  раз  он   поехал   на   восточную   сторону,   к
метеорологической  станции,  где  поблизости  расположились  стойбищем
несколько ненецких семей.
     Хатанзей провел  собрание ненцев вместе с русскими метеорологами,
собрал наказы островному Совету и  возвращался  на  упряжке  домой,  в
Медвежье.
     Едва он отъехал километров пять-шесть,  как услышал  позади  чуть
уловимый шум нартовых полозьев, потом призывные крики.
     "Должно, из  стойбища  или  со  станции   догоняют,   -   подумал
председатель и попридержал оленей. - Видно, забыли что-то сказать".
     Легкий ветер дул с северо-востока,  в спину Хатанзею, и потому он
скоро хорошо расслышал голос с настигающей его упряжки:
     - Эй, председатель! Погоди-ко!
     Хатанзей хореем    затормозил   нарты.   Шедшая   сзади   упряжка
поравнялась с ним.
     В темноте полярной ночи Иван различил на нартах двух человек,  но
не узнал их.
     - На  моих  олешках  катаешься?!  Вот и пришло время взять их мне
обратно.
     Теперь Хатанзей узнал: кричал Теняко. У председателя было с собой
ружье, но он даже не подумал о нем.
     Зато свое  ружье навел Теняко.  Над заснеженной пустыней в тишине
выстрел хлопнул, как удар бича, коротко и резко.
     Раненый Хатанзей  упал  на  нарты  и  крикнул на оленей.  Он ждал
второго выстрела,  но его не было.  Упряжка Хатанзея  понеслась.  Иван
чувствовал острую боль, терял силы и слышал погоню.
     Вероятно, он на какое-то  мгновение  потерял  сознание,  выпустил
хорей, свалился с нарт.
     Напуганные выстрелом олени умчались.  За ними  на  своей  упряжке
погнался Теняко.
     А над раненым Хатанзеем склонился так и не узнанный им человек.
     Удар ножом был таким же резким и коротким, как выстрел.
     Теняко нагнал упряжку Хатанзея и вскоре вернулся. Лебяжий вскочил
на вторые нарты, и упряжки рванулись на северо-восток.
     В полярной ночи на снегу остался лежать  мертвый  Иваи  Хатанзей,
первый председатель островного Совета.
     По рассказу Поморцева,  Теняко арестовали и судили за убийство, в
котором он скоро сознался.  Лебяжий долго скрывался на острове.  Потом
нашли его растерзанный труп.  Белый палач нашел  смерть  от  когтей  и
зубов белого медведя.
     Свой колхоз ненцы назвали именем погибшего президента острова.

12. В БУХТЕ МЕДВЕЖЬЕЙ

     - Илюша, покажи мне чум.
     - Какой чум?
     - Чум, в котором ненцы живут.
     - А где же я тебе возьму?! Чумов здесь давно нету. Все мы, ненцы,
в домах живем. Здесь поселок, называется база оседлости.
     - Ох, а я хотела посмотреть настоящий чум.
     - Чумы теперь только там,  в стадах,  далеко. Там пастухи в чумах
живут, бригадами. Бригады меняются.
     - А можно туда поехать, в стадо? Ведь там много оленей.
     Илюша задумался, потом сказал:
     - Знаешь, Ната, скоро у нас будет праздник - День оленя.
     - Не День оленя, а День оленевода, - поправил Алексей Кириллович.
     - Да, День оленевода, - повторил Илюшка. - Ух, как это интересно!
Гонки  оленей.  А  потом  будут  трубку-топор  и  ножи метать,  тынзей
бросать...
     - Тынзей?..
     - Ну да, тынзей. Это такая веревка с петлей, чтобы оленей ловить,
-  Илюшка  покрутил  над  головой воображаемым тынзеем и выбросил руку
вперед, словно что-то метнул.
     Наташа с восхищением смотрела на Илюшку
     - И мы поедем на этот олений праздник?
     - На  праздник  оленеводов,  -  теперь  уже  поправил  Илюшка.  -
Обязательно поедем.  Все поедут. Это большой праздник. С Большой земли
к нам приедут.
     - Я тоже поеду,  - послышалось из другой комнаты. Это подал голос
Игорь.  Он опять проспал и завтракал с запозданием в одиночестве.  - А
то вы тогда на оленях катались, а меня не взяли.
     - А  ты  спи  больше,  - подразнил приятеля Илюшка,  - тогда и на
праздник не попадешь.
     - Не  просплю,  - отозвался Игорь.  - Я в ту ночь совсем спать не
буду.
     - Знаем, как ты не будешь спать, - засмеялся Илюшка. - Ешь и пей,
а то мы опять без тебя уедем.
     - Куда  уедете?  -  неуверенно сказал Игорь.  - Оленей-то сегодня
нету.
     - А мы на доре или на лодке по заливу.
     - Правда, поедем по заливу? - обрадовалась Наташа.
     - Не уедете, не уедете, - торжествующе кричал из-за стенки Игорь.
- Все доры в море, на промысле.
     - У нас своя лодка есть, - сказал Илюшка.
     - Ну поехали,  - появляясь в дверях,  закричал Игорь.  - Чур я на
руле!
     - Ничего,  и на веслах  тоже  посидишь,  -  наставительно  сказал
Илюшка. - У нас и руля нет, веслом управляем.
     Алексей Кириллович уже ушел на станцию, на работу. Сказочник дома
не ночевал,  гостил у соседей,  записывал от старого Хатанзея ненецкие
легенды.
     - Куда  собрались?  -  обеспокоенно  спросила  Вера Андреевна.  -
Далеко не ходите, слышишь, Игорь!
     - Не  беспокойтесь,  тетя  Вера,  мы  только  по  берегу погуляем
немножко.  - Илюшка,  конечно,  знал:  заикнись он о поездке на лодке,
тетя Вера ни Игоря, ни Наташу на шаг из дому не отпустит.
     Втроем они вышли из дому и  отправились  на  берег.  Недалеко  от
дома,  где жили Осиповы,  стояла метеостанция - домик с четырехскатной
крышей,  башенкой и бесчисленными всех видов антеннами.  Над  башенкой
неторопливо  кружились  робинзоновы полушария - четыре полуопрокинутые
чашечки на стержнях и так же медленно поворачивался флюгер.
     Наташа залюбовалась робинзоновыми полушариями, остановилась.
     Вдруг из-за метеостанции взлетел вверх большой желтоватый шар.
     - Смотрите, смотрите, - закричала Наташа. - Воздушный шарик!
     - Никакой не шарик,  а обыкновенный зонд,  - авторитетно и  важно
опроверг Игорь.
     - Какой зонт?  - удивилась Наташа. - Воздушный шарик. У нас такие
на   праздники   продают,  разноцветные  -  красные,  синие,  зеленые.
Игрушечные.
     - Никакие не игрушечные,  - настаивал Игорь.  -И не зонт, а зонд.
Для наблюдений.
     - Не спорь,  Наташа,  - примирительно сказал Илюша. - Он знает. У
него отец, Алексей Кириллович, начальником на станции.
     Воздушный шар-зонд   поднимался   все   выше   и  выше,  медленно
отклоняясь на северо-восток, и наконец совсем скрылся.
     - Ветер  юго-западный,  -  так  же  солидно  и авторитетно заявил
Игорь. - Хорошая погода будет.
     - А  ты  откуда  знаешь?  -  чуть  уязвленная  разговором о шаре,
спросила Наташа. - Ты тоже наблюдатель?
     - Не наблюдатель,  а знаю.  - Игорь надолго замолчал, раздумывая,
стоило ли объяснять девчонке:  все равно ничего не  поймет.  Потом  он
пробормотал будто для себя: - Юго-запад всегда несет хорошую погоду, а
юго-восток - всегда дождь или снег. А северо-восток, раньше норд-остом
назывался,  по-иностранному,  ветер  холодный,  не сильный,  а резкий,
противный.
     После этих солидно и веско сказанных слов Наташа даже с уважением
взглянула на Игоря.  А он шагал,  как  будто  погруженный  в  какие-то
большие,  лишь ему доступные раздумья,  и не обращал никакого внимания
на своих спутников.
     - А это что стучит? - спросила Наташа, прислушиваясь.
     - Это на электростанции, - пояснил Илюша.
     - Тоже мне электростанция,  - кому-то подражая, усмехнулся Игорь.
- Просто движок с динамкой для освещения. Электростанцию настоящую еще
только строят.
     В поселке от дома к дому тянулись электрические  провода.  Наташа
вспомнила:  хотя  в  комнате было совсем светло,  тетя Мэнева включила
электричество, потом - приемнмк. Не знаю, как, мол, у вас, а у нас все
есть!
     - Вот тут клуб,  - показал Илюша на  новое  деревянное  здание  с
широким  в  три  ступеньки крыльцом.  - Сегодня кино будет.  Все ненцы
любят кино.  Вот увидишь,  старухи по восемьдесят лет приходят. Раньше
боялись,  чуть  что - из зала убегали,  а теперь за уши не оторвешь...
Афиша уже висит. Вечером пойдем.
     Рядом с клубом стояла школа-интернат.
     - Вот здесь мы учимся,  - сказал Илюшка. - Можно бы зайти, только
сейчас  рано да и учителя все в отпусках,  а пионервожатая только днем
приходит.
     - А вот и не все,  не все в отпусках,  - поспешил сообщить Игорь.
Вся серьезность и важность у него внезапно пропали.  Он прыгал впереди
на одной ноге и кричал:  - Алексей Иванович не в отпуске.  Когда вы на
оленях катались,  мы с ним  ездили  рыбу  ловить.  Вот  такую  камбалу
выловили и много камбал поменьше!
     - Правда,  я и забыл, - вспомнил Илюша, - Алексеи Иванович еще не
уехал.  Он  уже  давно на острове,  когда еще нас с Игорем на свете не
было. Алексей Иванович русский, а на нашем языке лучше нас говорит. Он
и книжки-учебники на нашем языке пишет. Только его в школе сейчас тоже
нету. Рано еще.
     От школы  они  прошли на берег,  постояли на сопке,  полюбовались
притихшим морем,  далеким затуманенным горизонтом. Только Игоря море с
берега  не  интересовало.  Уже насмотрелся.  Захлебываясь,  он все еще
рассказывал,  какую огромнейшую  камбалу  они  с  Алексеем  Ивановичем
поймали.
     - Хватит, - оборвал Илюшка болтовню Игоря. - Вперед!
     Он рванулся с сопки,  как только не свалился,  и вмиг оказался на
песчаной отмели.
     Наташа не  заметила разлегшихся на отмели собак.  Их было десятка
три.  Вспугнутые стремительным появлением  мальчика,  они  вскочили  и
огласили берег заливистым угрожающим лаем.
     Больше всею тут было лаек  и  крупных  дворняг.  Вскоре,  видимо,
узнав  Илюшку  и  поняв,  что  тревога напрасная,  собаки успокоились.
Только самая малая из них дворняжка продолжала метаться  по  берегу  и
лаять.  Конечно,  она  тоже  узнала  Илюшу,  но ей надоело валяться на
песке,  и она была рада случаю поноситься,  подразнить других собак  и
вообще подурачиться.
     - Сайка, ложись! - строго прикрикнул на собачонка Илюша.
     Дворняжка чуть  поджала  хвост,  подбежала  к  мальчику,  льстиво
заглянула ему в глаза.  Илюша с руки дал ей какой-то кусочек, наверно,
мясо или сахар. Почуяв еду, несколько собак тоже подбежали к Илюшке.
     - Ах вы,  безработные голодяги,  - ласково поругивал и  оглаживал
собак Илюша. - Ах вы, бездельники! Жрать хотите. А что я вам дам?..
     В это время с сопки  спустились  Наташа  и  Игорь.  Хотя  девочка
любила и не боялась собак, все-таки на всякий случай она спросила:
     - А они не кусаются?
     - Смотря кого.  Но ты с нами,  не бойся!  А ну,  Сайка,  брысь! -
отогнал  Илюша  ластившуюся  дворняжку.  -  Самая  маленькая  и  самая
нахальная. Из-под носу у большой собаки кусок стащит.
     Наташа заметила, что одна из собак скачет на трех лапах. Передней
лапы наполовину не было.
     - Что это с ней? У вас ведь и трамваев-то нету...
     - В  песцовый  капкан  дурная попала.  Вон и второй такой инвалид
есть. Диксон, ко мне!
     Диксон, густошерстный пес,  помесь овчарки с лайкой,  подскочил к
Илюшке. У него тоже не хватало передней лапы.
     - И  этот позарился на мясо в капкане.  Но в упряжке ходит.  Я на
собаках даже больше люблю ездить.
     - А чьи они?
     - А ничьи,  бесхозяйные.  Живут где попало. И едят что попадется:
рыбу,  потроха от забитого оленя.  Зимой-то их хорошо кормят, когда на
них ездят.  Вот как только снег осенью выпадет,  нарты вытащим, собаки
сами прибегут,  заскулят,  в упряжки будут проситься...  Ну пойдемте в
лодку!
     На берегу  крепко  пахло  рыбой  и  ворванью  -  тюленьим  жиром.
Казалось, этот густой запах можно было потрогать. Приливные волны моря
навыбрасывали  на  отмели  рыжеватые  водоросли,  топляки,  консервные
банки, промытые до белизны, большие и маленькие чьи-то кости.
     Илюша закатал штаны, скинул ботинки и побрел под помост пристани,
к столбу, где была привязана небольшая вертлявая лодка.
     Отвязав лодку, мальчик подвел ее к берегу и сказал:
     - Садись!
     В городе  Наташа  каталась и на лодках,  и на шлюпках,  карбасах,
байдарках,  моторных катерах и яхтах.  Вот только по морю на лодке она
еще  никогда  не плавала.  Медвежья называлась заливом,  бухтой,  пли,
по-северному - губой.  Но ни на залив,  ни на бухту она  не  походила.
Открытых  берегов  у бухты не было.  Были обширные мели,  сомкнувшиеся
почти в кольцо.  Чаще всего они были покрыты  водой.  Чтобы  пройти  в
бухту  через  неширокий  пролив-фарватер,  капитану  нужно было хорошо
знать этот путь и расположение  отмелей.  Немало  самых  разнообразных
судов нарывалось на зловредные отмели Медвежьей губы, подолгу сидело в
ожидании большой воды или  помощи  от  других  кораблей,  а  иногда  в
осенних  свирепых  штормах  суда  так  и погибали на банках - песчаных
мелях.
     Но сейчас  на  море  и  в бухте было тихо.  Едва заметная гладкая
мертвая зыбь мирно накатывалась на берег. На отмелях вода чуть рябила.
     Друзья всласть накатались по заливу, поочередно сменяя друг друга
на веслах.  Потом поставили лодку на  прикол  и,  довольные,  усталые,
голодные, отправились обедать.
     - На лодке катались! - встретила Наташу и Игоря Вера Андреевна. -
Видела, видела, не отпирайтесь. Ох, Игорь, узнает отец!
     Но было видно, что тетя Вера не очень сердилась.

13. ЗВЕРОБОЙ

     Приехал с охоты Ефим Валей,  отец  Илюшки.  Приехал  усталый,  но
веселый  и  довольный.  Охотник  он  был удачливый,  со счастьем.  Это
признавали все, даже другие опытные охотники.
     Но счастье-то счастьем,  а откуда оно придет,  это счастье,  если
едущий на охоту не знает местности,  где и какая обитает  птица,  куда
она перелетает,  покидая гнездовье? Какая будет удача, если расставить
капканы там,  где нет лемминга - тундровой мыши?  На лемминга охотится
песец,  белый  и  голубой  - красивый и ценный и ценный зверек.  Уйдет
лемминг с одного места на другое,  за ним перекочует и песец.  Хороший
охотник знает повадки зверя и птицы,  знает их крики и воркования,  их
ухищрения в борьбе с другими зверями и птицами,  знает их  хитрости  и
увертки в бегстве от преследователей. Без этого знания нет охотника. В
этом знании прежде всего и заключалось счастье Ефима.
     На этот  раз  Ефим  не  привез ни белого,  ни голубого песца.  Не
привез он и гусей - ни белых,  ни белолобых, ни гуменников, ни гаг. Не
было у него и чаячьих и гагачьих яиц.  Летом на песца и на птицу охота
запрещена.
     Еще зимой  нивесть откуда пришедшие волки стали беспокоить оленьи
стада.  Пропадали  олень  за  оленем,  а  огромные  тундровые  хищники
оставались  безнаказанными.  Дважды  островные  охотники  и  оленеводы
устраивали облавы,  устанавливали по тундре большие капканы  с  тугими
стальными   клешнями.   Одного  полярного  волка  все-таки  затравили.
Остальные ушли и надолго притихли.  Но  был  редкий  случай,  когда  в
тундре  добычи  хватало,  а  волки появились около оленьих стад летом.
Каждый раз, приезжая в становище, пастухи жаловались: обижают волки.
     Не привез  Ефим Валей песцов и птицу,  привез убитою им огромного
бело-палевого полярного волка,  вожака стаи - грозу  оленьих  стад.  И
будет   охотнику   за  тундрового  хищника  большая  благодарность  от
оленеводов и хорошая премия.
     В малице,   тобоках,  подпоясанный  широким  ремнем,  с  ножом  в
деревянных  ножнах,  Ефим  Валей  казался   неуклюжим,   медлительным,
медведистым.  Как  он мог ловко управлять оленьей упряжкой или тяжелой
моторной дорой в штормовую погоду?  Как мог он, такой увалень, мчаться
на широких,  подбитых нерпичьим мехом,  охотничьих лыжах,  преследуя в
тундре зверя? И как без промаха влет стрелял быстрокрылых птиц?
     Но неуклюжесть   охотника   только  кажущаяся.  Он  был  силен  и
вынослив, ловок, быстр и легок на ногу.
     Ефим охотился и в море на тюленя,  морского зайца, лысуна, нерпу.
Был он и умелым рыбаком - ловил  гольца,  селедку,  камбалу  и  мелкую
полярную треску - сайку. И на этом промысле его редко покидала удача.
     Как большинство пожилых  ненцев,  Ефим  Валей  не  умел  плавать.
Учиться было негде - в Ледовитом океане много не накупаешься.  Но и не
умея плавать,  Ефим в любую погоду безбоязненно  выходил  в  океан  на
доре, карбасе и даже на крошечной стрельной лодке.
     В молодости,  еще холостой,  уехал Ефим Валей в город, на Большую
землю.  Поступил на курсы шоферов,  закончил их,  поработал немного на
машине.  Но соскучился по родному острову,  по Заполярью.  И  вернулся
домой.
     - Эх ты,  беспокойная голова! - посмеялся председатель колхоза. -
Не  хотел  жить в городе,  тогда иди на наш бот мотористом.  Или опять
пасти оленей хочешь или охотничать?
     Плавал Ефим  мотористом  на  боте,  перевозил  грузы  с  рейда от
парохода на остров,  буксировал плоты плавника,  вывозил зверобоев  на
промысел. А когда началась Отечественная война, призвали его в Красную
Армию и, как специалиста то двигателям внутреннего сгорания, направили
на  краткосрочные  курсы  водителей  бронемашин.  Воевал,  отступал  и
наступал,  горел в машине,  лежал в госпиталях,  с  победой  дошел  до
Берлина. Ненец пришел к немцам.
     Житель тундры,  бывший пастух и погонщик оленей, на машине с боем
ворвался в столицу Германии, освобождая народы Европы.
     Потом он с боевыми орденами вернулся на свой заполярный остров  и
занялся в колхозе зверобойным промыслом.
     Войдя в дом, Ефим смущенно и грубовато обнял жену, чмокнул в щеку
сына, спросил:
     - Ну, как жили?
     Снял малицу и тобоки и остался в пестрой холщовой рубахе.  У него
были веселые и лукавые,  чуть припухшие от ветров глаза и забавная, на
удивление реденькая маленькая бородка, такая редкая, что, пожалуй, все
волосинки в ней можно было пересчитать.
     Ефим сел  на  стул,  закурил трубку,  дружелюбно и с любопытством
взглянул на Наташу.
     - Гостья? Ну здравствуй, гостья!
     - Это Наташа. С Большой земли, - сказал Илюша.
     - Саво,  Наташа,  саво, Илья! Умоемся и есть будем. Проголодался,
оленя съем.
     Тетя Люба-Мэнева уже хлопотала у плиты.
     - По-нашему так,  - сказал Ефим, - сначала гостя накормить, потом
говорить. Так, Илья?
     - Так, - кивнул Илюшка. - Только она здесь уже несколько дней. Мы
ее угощали, и мы уже говорили.
     - Ну,  а теперь угощать буду я.  И  говорить  буду  я  и  гостья.
Садись, гостья дорогая!
     - Мы уже завтракали, - смущенно сказала Наташа.
     - Со мной не завтракала.
     - Нельзя, нельзя отказываться, - зашептал Илюша. - Садись.
     Наташа присела к столу.  Тетя Мэнева опять заполнила стол мисками
и большими тарелками  с  самыми  вкусными  кушаньями.  Ах,  как  любят
островные   ненцы  еще  недавно  незнаемые  ими  пельмени,  как  любят
лакомиться оленьими языками и мороженой строганиной!  А как любят чай!
Пока  Ефим  не  допил четвертую кружку чаю,  он сказал всего несколько
слов,  хотя все время улыбался,  словно подбадривал,  молчаливо угощал
Наташу.
     - Теперь трубку,  и можно потолковать,  - проговорил он,  вставая
из-за стола. - Рассказывай, что же ты тут поделываешь?
     - А мы на оленях  катались  и  на  лодке  по  Медвежьей  губе,  -
опередил  Наташу  Илюшка.  -  И  потом  мы хотим пойти в тундру искать
хаерад-цветок.
     Ефим не сердито, но укоризненно взглянул на сына.
     - Илько! - только и сказал он.
     И Илюшка   понял:  отец  спрашивает  не  его,  а  Наташу.  Нечего
соваться, пока к тебе не обращаются. Отец не любит болтливых и лезущих
вперед, чтобы показать себя. Но Илюшка не болтлив. Просто слова у него
вы рвались как-то нечаянно.
     - Ты почему молчишь? - спросил Ефим у Наташи.
     - Да,  - сказала Наташа,  -  мы  хотим  пойти  в  тундру,  искать
хаерад-цветок.
     Ефим хитро улыбнулся
     - Это хорошо, искать хаерад. Только, где вы его найдете?.. Я весь
остров исходил и изъездил,  а хаерада еще не встречал. Но раз задумали
- идите.  Не найдете хаерад - остров посмотрите, много узнаете. Польза
будет.
     - А вы?.. Разве вы с нами не пойдете?
     - Я?.. Не до тундры сейчас. Дома давно не был, дома дела много, а
потом - по рыбу. Да и неудачливый я по хаерадам. Я удачливый на песца,
на лисицу, на нерпу.
     Наташа и Илюшка приуныли.  Они так надеялись.  Конечно, интересно
путешествовать по тундре,  но во сто раз интереснее,  когда рядом идет
настоящий, бывалый охотник, такой, как Ефим Валей.
     Ефим прилег  отдохнуть  с  дороги,  а  Наташа  и   Илюшка   пошли
побродить, чтобы обдумать и обсудить свое горестное положение.
     - А может быть,  он передумает,  - без  особой  надежды  спросила
Наташа.
     - Не знаю, может быть, и согласится. Хорошо бы!
     - А мы-то обязательно пойдем?
     - Обязательно.

14. МЕДАЛЬОН ПОГИБШЕГО ЛЕТЧИКА

     К радости Наташи и Илюшки,  Ефим  Валей,  окончив  свои  домашние
дела,  все-таки согласился пойти с ними в тундру. Собрались рано утром
и отправились. И даже Игорь Осипов в этот день не проспал.
     Ребят было  четверо:  Наташа,  Илюша,  Игорь и десятилетний ненец
Ваня Тайбарей. Весь день накануне прошел у них в подготовке к походу -
в  хлопотах  и  трудах.  Набивали  всякой  всячиной  рюкзаки - хлебом,
крупой, мясом, рыбой, запасными носками, кружками, ложками. Прихватили
компас,  две  тетради для походного дневника,  веревку,  иглы,  нитки.
Словом,  снаряжение  экспедиции   было   полным,   как   у   настоящих
путешественников.
     Проще готовились охотник Ефим и сказочник Поморцев.  Валей всегда
был  готов к любой дороге.  Собраться он мог за несколько минут.  Да и
Степану Егоровичу не приходилось много заботиться о сборах.  Он  попил
чаю,  надел свой черный плащ и шляпу, забросил за плечи мешок и сказал
нетерпеливо дожидавшимся Игорю и Наташе:
     - Готов.
     Впереди шел Ефим Валей.  Нужно было выбирать сухой путь,  а лучше
охотника  делать  это никто не мог.  Болота стали попадаться сразу же,
как только спустились с прибрежных сопок.
     Погода стояла добрая,  погожая, солнечная. Конечно, жары не было.
Заполярное солнце,  почти совсем без лучей,  лишь желтело  на  небе  и
ничуть не грело. И это было даже лучше. Кто не знает, что такое жара в
пути.
     Идти было легко и весело.  Шествие замыкал Илюшка.  Он покрикивал
на беспечного Игоря.  Тот,  не признавая  прямой  дороги,  выбегал  то
вправо,  то  влево,  заметив  какой-нибудь  новый цветок или вспугивая
заливающуюся песенной трелью пичугу.
     Наташа думала  о  том,  что,  должно  быть,  зимой по этим местам
бродят огромные белые медведи  и  оглашают  заснеженную  тундру  своим
оглушительным свирепым ревом.  Хорошо бы сейчас увидеть такое мохнатое
чудище.  С охотником Ефимом это не страшно.  У него ружье, и он меткий
стрелок.  Наташа  совсем  забыла  о  том,  что  белых  медведей теперь
стрелять запрещено.  Их становится все меньше,  и жизнь  таких  редких
зверей охраняется законом. А ведь именно об этом ей еще совсем недавно
говорил Илюша.
     Прошли километров десять.  Путники уже утомились,  и Ефим, подняв
руку,  сделал знак на первый  привал.  К  удивлению  Наташи,  развязав
мешок,  он вытащил оттуда в первую очередь не провизию, а десять мелко
наколотых поленцев.
     Заботливый и предусмотрительный этот дядя Ефим!  Иначе как бы они
обошлись без костра?.. На чем бы подогрели мясо и вскипятили чай?!
     Оказывается, такое топливо имелось и в рюкзаке у Илюши.
     Все было вкусно у тети Веры и у тети Мэневы, но здесь, на вольном
воздухе,  у  маленького костра,  и мясо,  и рыба,  и даже простой хлеб
показались девочке еще вкуснее.
     Потом опять  шли,  и  путь  уже стал казаться однообразным и даже
скучным. Медведей не было, и хаерад-цветок не встречался.
     Второй привал  уже  сделали  через  час,  пройдя километров пять.
Наташа слышала,  как Ефим сказал Степану Егоровичу, что выбирает новые
для  него  дороги.  Может быть,  кто знает,  они и нападут на желанный
цветок. Но цветка все не было и не было.
     Гвоздика встречалась,  но  это  была  не  та гвоздика,  о которой
мечтали друзья, не хаерад-цветок.
     Так в   бесплодных   поисках   прошел   весь  день.  Было  решено
переночевать в тундре.
     К ночи,  потеряв  надежды  на  волшебный цветок,  ребята грустные
улеглись спать на выбранной  Ефимом  высотке.  Только  он,  не  ищущий
ничего в тундре охотник,  не унывал.  Поужинав, он еще долго беседовал
со старым сказочником, а утром поднялся раньше всех.
     Когда Наташа  проснулась,  а остальные ребята еще спали,  у Ефима
уже был готов завтрак.  Он сжег последние поленья, и это означало, что
на обратный путь остается лишь сухой паек.
     Нет, оказывается,  после  Ефима  не  она  первая  проснулась.   В
маленьком лагере не было Илюшки. Куда он пропал?..
     И вдруг произошло неожиданное. Прибежал Плюша с криком торжества:
     - Нашел! Нашел!
     Он даже перепугал Наташу.
     - Что ты нашел? Хаерад?
     - Да нет, не хаерад. Вот!
     И он  протянул  Наташе  какую-то  трубочку  и  маленький листочек
бумаги.  На листке было написано:  "Петров  Андрей  Иванович.  Деревня
Разуваевская, Смоленской области..."
     Ни Илюша,  ни Наташа не понимали,  что бы все это могло  значить.
Все объяснил Илюшин отец Ефим.
     - Это гильза-медальон.  Такие медальоны во время  войны  выдавали
всем  советским бойцам и командирам.  Чтобы в случае гибели можно было
узнать имя и родину человека.
     И он рассказал, как пришла на остров война.
     ...Далеко-далеко в Заполярье остров,  но и сюда  война  пришла  в
свои первые дни.
     По Северному Ледовитому океану с запада на восток шли караваны  -
большие  морские  транспорты  с  оружием  и  продовольствием для нашей
армии. Гитлеровцы с самолетов разыскивали эти караваны и направляли на
них свои подводные лодки и эскадрильи бомбардировщиков.
     Один молодой охотник вернулся из тундры и  сообщил:  видел  следы
белого  медведя.  Ефим  Валей тогда еще не уехал на фронт.  Он пошел в
тундру и сразу определил - следы не  медведя,  а  человека,  следы  от
меховых сапог.
     Ефим не стал смеяться над неопытным охотником, а сказал:
     - На наш остров фашисты сбросили парашютиста.
     Конечно, немецкий разведчик будет  следить  за  караванами  и  по
радио сообщать о них своему командованию.
     Дважды пролетел  над   островом   фашистский   самолет.   И   все
догадывались: самолет сбрасывал своему разведчику продовольствие.
     Радист с метеорологической станции сообщил о немецком  шпионе  на
Большую   землю.  Вскоре  с  советского  военного  корабля  на  остров
высадились бойцы и командиры.  Они  привезли  с  собой  артиллерийские
орудия и заняли на берегу оборону.  Ведь враг мог попытаться захватить
советский остров.
     Вероятно, немецкий   шпион   передал   фашистскому   командованию
сведения о наших войсках на острове, потому что через два дня далеко в
море  показался  немецкий  крейсер  и  начал орудийный обстрел берега.
Потом прилетели фашистские самолеты и тоже принялись бомбить побережье
острова.
     Комендант советского  гарнизона  получил  приказ  захватить   или
уничтожить  гитлеровского шпиона.  Он пришел к председателю островного
Совета и доверительно сообщил:
     - Вы  знаете,  на  острове  немецкие шпионы.  Один или несколько.
Необходимо ликвидировать.  Выделяю команду бойцов.  Старший - старшина
Голубков.   Вот  он.  -  Комендант  представил  председателю  старшину
Голубкова. - Но нам нужны проводники, знающие остров.
     - Найдем, - с готовностью ответил председатель. - Сколько?
     - Три.
     - Пиши,  -  сказал  председатель  секретарю.  - Ефим Валей,  Митя
Вылко, Семен Хатанзей. Вызывай в распоряжение начальника.
     Председатель островного Совета, коммунист, побывавший в Кремле на
приеме у Михаила Ивановича  Калинина,  узнав  о  войне,  с  первым  же
пароходом  отправил  на  Большую  землю всю оленину и всю рыбу,  какая
имелась  на  острове.  Ненцы-колхозники  согласились  с  ним:  фронту,
советским воинам нужно продовольствие.
     Команда стрелков в сопровождении Ефима Валея и двух его товарищей
вышла на розыски гитлеровского шпиона.
     - Старшина,  - сказал Ефим Голубкову,  - найдем, без моего голоса
не стрелять. Возьмем живого! Если что, первым стрелять буду я.
     Едва команда отошла на три километра в  глубь  острова,  как  над
побережьем   появились   фашистские   самолеты.  Наперехват  им  летел
единственный советский.  Неравный воздушный бой начался над океаном  и
завершился  над островом.  Первым врезался в тундровое болото немецкий
"мессершмитт".  Советский самолет загорелся.  И  наш  отважный  летчик
пошел на таран.
     При таране он успел выброситься с парашютом, но еще в воздухе был
убит пулеметной очередью с фашистского самолета.
     Команда советских стрелков выполнила боевое  задание.  Замеченный
немецкий  шпион пытался скрыться,  но Ефим Валей ранил его в ногу.  Он
оказался ценным "языком" для нашего командования.
     Вскоре после  захвата шпиона Ефим уехал на фронт.  Награда за эту
операцию,  орден Красной Звезды,  нашла его лишь через пять лет  после
войны.
     Обломки самолетов  -  нашего  и  двух  немецких   -   островитяне
разыскали в тундре и вывезли на берег.
     А сегодня,  через тридцать лет после воздушного боя над островом,
красный следопыт Илюша Валей,  разыскивая хаерад-цветок, нашел останки
героя-летчика Андрея Петрова.
     - Да,  -  Степан  Егорович  обнял  Илюшу,  - хотя и не хаерад,  а
находка ценная!
     Наташа, Игорь   и  Ваня  Тайбарей  тормошили  Илюшу  и  требовали
подробнее рассказать, где и как он нашел медальон.
     - Ладно,  потом,  -  отвечал  смущенный  младший Валей.  - Придем
домой, тогда и расскажу.

15. ПРАЗДНИК В ТУНДРЕ

     Северный олень!
     Сколько песен спето о нем благодарными ненцами!  Сколько сказок и
легенд  сложено  и  рассказано   об   олене,   гордом,   трудолюбивом,
благородном животном!
     Чудесен неудержимый,  кажущийся   крылатым,   бег-полет   оленьей
упряжки  то  заснеженной  тундре.  Быстрого  карандаша  и смелой кисти
художника просят запрокинутые  ветвистые  рога.  В  тундре  тишина,  а
кажется,  что бесшумный рысистый аллюр оленей и легкий шелест нартовых
полозьев сопровождают скрипки, валторны и флейты.
     Так любил  говорить  об  оленях старый сказочник Поморцев.  Такие
песни пел о своих четвероногих друзьях заполярный революционер, первый
президент острова Иван Хатанзей.  На таких быстрых оленьих аргишах вез
тундровой бедноте в  трудные  и  боевые  давние  времена  свою  стрелу
восстания отважный вождь ненецкого народа Ваули Ненянг.
     Для ненцев олень самое дорогое, самое красивое животное. Северный
олень - это жизнь тундры, и ненец говорит: "Нет оленя - нет жизни".
     Многими часами многие километры по тундре едет ненец и поет  свою
бесконечную песню.  Он поет обо всем, что видит перед собой, обо всем,
что думает, о чем мечтает, что было вчера и чего он ожидает завтра. Он
складывает  песню  на  ходу  на один мотив.  И чаще всего ненец поет о
своих быстроногих оленях:
     "Меня везут быстрые олени, добрые олени, хорошие олени. Они могут
довезти меня до конца  тундры  -  на  восток  до  Константинова  Камня
Уральского  хребта,  и  на  север до штормового я морозного Ледовитого
океана,  и на юг до зеленых высоких  лесов.  И  на  большом  тундровом
празднике вихрями понесутся мои олени, померяются силой и в скорости с
другими оленьими упряжками.  Они будут первыми, и хозяин их получит на
празднике  Большой  приз  веселого  Дня  оленя и обильно угостит своих
вихровых красавцев.  Много-много сильных,  быстрых,  красивых оленей в
тысячных стадах нашего колхоза.  Теплую, очень теплую одежду дарит мне
мой олень. Я сошью новую малицу и новый совик. Я сошью оленьими жилами
новую  обувь - тобоки и пимы.  Тобоки не боятся ни воды,  ни снега,  и
моим ногам тепло в самый сильный мороз.  Я подарю моей  невесте  шкуры
самых лучших,  самых красивых,  белых оленей,  и она сошьет себе новую
паницу и разукрасит паницу разноцветными  узорами.  Олень  меня  сытно
кормит,  и мясо у оленя жирное,  вкусное,  нежное. Мать хорошо готовит
оленье мясо - отваривает,  поджаривает  на  сковороде  и  на  железном
пруте.  Я  приеду  в  становище и буду есть сырое,  горячее,  с кровью
оленье  мясо.  А  потом  буду   строгать   мороженую   оленину,   буду
есть-бурдать вкусную холодную, ломкую строганину.
     Хорошо-саво, весело-маймба  мчаться-мирнась   на   оленях-ты   по
заснеженной-сыра  тундре-вын.  - Так по-русски-ненецки поет ненец свою
бесконечную песню об оленях.  - А вот уже показалось родное  стойбище!
Э-э-хгей!  Мань  маниесь  хари  мял  -  я  вижу  свой чум!  Нгура-ура!
Здравствуй,  мать-небя!  Здравствуй,  отец-нисев!  Окончен  мой  путь,
окончена моя песня!"
     На оленьей упряжке в пути импровизирует-складывает песню  и  поет
ее  ненец,  и  песня  его  всегда  по длине равна пути - от стоянки до
стоянки. Он - автор, он - композитор, он - певец-исполнитель.
     ...Свой большой  ежегодный праздник День оленевода ненцы называют
Днем оленя.
     Как всегда, и теперь праздник проходил в тундре. Только там можно
устроить гонки оленьих упряжек, соревнования в метании топора и броске
тынзея - аркана для ловли оленей.
     Гостей было много.  Пришел теплоход,  и приехали гости с  Большой
земли. И был среди них старший механик Петр Иванович, отец Наташи.
     - Как  отдыхала?  -  спросил  стармех.   -   Домой   пора.   Мама
беспокоится.
     - Сегодня праздник!  Папа,  сегодня День оленя!  Сейчас поедем  в
стадо.
     - В стадо,  - улыбнулся Петр Иванович.  - Да,  я смотрю, ты стала
совсем тундровичка. Говоришь, как оленеводы: в стадо.
     - Идут! Идут! - закричал Илюша.
     Люди стояли   на  сопке.  Вдали  показались  оленьи  аргиши.  Они
приехали за гостями.
     Вскоре все  - и хозяева и гости - расселись по нартам и двинулись
в тундру, в глубь острова.
     - Хорошо, да? - то и дело спрашивала у отца Наташа.
     Конечно, поездки на оленях для Петра Ивановича не были  новостью,
и об этом Наташа знала.  Но все-таки она спрашивала, а отец улыбался и
отвечал:
     - Хорошо! Хорошо!
     - А анаешь, как по-ненецки "хорошо"?
     И это  тоже не было для моряка-полярника новостью,  и это одно из
часто повторяемых в Заполярье слов он  знал.  Но,  чтобы  не  огорчать
дочку, он спросил заинтересованно:
     - Как?
     - Саво! Это значит "хорошо".
     Наташа рассказывала о своих новых друзьях,  об Илюше и его  отце,
лучшем  охотнике острова,  о походах в поисках волшебного цветка,  обо
всем,  что она за это время увидела  и  узнала.  Петр  Иванович  всему
изумлялся, а девочка продолжала рассказывать.
     Когда олени замедляли бег, то впереди, то сзади слышалось громкое
и нетерпеливое "э-хгей!" И Наташа взглядывала на отца: "Вот как у нас!
Хорошо, да? Саво, да?.."
     В разговорах  они  вместе  со всеми другими участниками праздника
подъехали к чумам,  где жили дежурные пастухи и  помещался  "Штаб  Дня
оленевода"
     - А это чумы, - поспешила сообщить Наташа. - Раньше в таких чумах
жили все ненцы, а теперь только те, которые пасут в тундре стада.
     Как только упряжки остановились,  председатель островного Совета,
Ефим  Валей  и  еще  несколько других ненцев окружили гостей с Большой
земли и повели в чумы.
     - Нет,  нет, сначала поесть, сначала угоститься с дороги, а потом
уже говорить, потом - праздник. У нас так! Так, Ефим?
     - Так, - подтвердил отец Илюши.
     После обильного угощения олениной,  рыбой и  чаем  все  вышли  из
чума. В тундре начинался праздник. Стояли столы для судейской комиссии
и для гостей с Большой земли.  Островитяне  расположились  на  нартах.
Легкий  ветер  с  океана шелестел флагами и большим полотняным красным
плакатом, растянутом на двух шестах.
     Тундра чуть  гудела  говором  и  скрипом  нартовых  полозьев  все
прибывающих упряжек.  Вокруг  праздничного  стойбища  бродили,  стояли
словно в раздумьи и мирно лежали сотни оленей.
     Наташа смотрела на все это праздничное зрелище  и  не  только  не
слушала речей,  но даже как будто забыла,  что рядом с ней сидит отец.
Она думала о своем.
     Оленьи гонки   должны   были   начинать  самые  юные.  И  в  этих
состязаниях участвовал Илюша Валей. Конечно, она думала об Илюше, всей
душой желала ему успеха.  И на его победу можно было надеяться, потому
что Илюша умел ловко управляться с упряжкой и  с  хореем.  И  все-таки
тревога   была.   Ведь   в   любых   спортивных  соревнованиях  бывают
неожиданности.
     Состязания проходили по кругу. Со старта были пущены одновременно
восемь упряжек.  Гонки действительно казались бешеными.  Но на  первых
пяти минутах три упряжки безнадежно отстали.  А на последнем километре
перед самым финишем рога в рога, нарты в нарты неслись уже только две.
Одна из этих упряжек была Илюши Валея.
     Наташа ликовала. Но все-таки конец гонок еще не наступил.
     Через минуту-две черту финиша эти упряжки так и пересекли вместе.
И судья объявил.
     - Два  первых  места  в  оленьих  гонках  среди подростков заняли
упряжки Ильи Валея и Степана Ардеева.  Они оба достойны призов  нашего
большого праздника!
     А потом начались еще  более  быстрые,  многочисленные  и  горячие
оленьи  гонки  у взрослых.  Состязались оленеводы и охотники в метании
топора и тынзея. Спокойно, но в то же время с удивительной ловкостью и
силой   бросал  ненец  тынзей  на  рога  бегущего  оленя.  Конечно,  в
состязаниях  с  тынзеем  участвовали   лишь   самые   опытные,   самые
сноровистые оленеводы, и потому неудач в бросках было немного.
     Бросали тынзей стоя на месте,  бросали на бегу и бросали с быстро
несущихся нарт.
     Обо всем этом Наташа слышала еще в  Архангельске  от  дяди  Алеши
Осипова.  Рассказывал  о  соревнованиях  на праздниках Дня оленевода и
Илюша.  И все же девочка не думала,  что все это  так  интересно,  так
стремительно,  так  ярко  даже  в  этой обычно пустынной и малоцветной
тундре.
     Но всему   приходит  конец.  Окончился  и  праздник.  Нужно  было
возвращаться на базу оседлости - в поселок.  А завтра - на теплоход, в
обратный путь,  в город,  домой. И хотя Наташа немножко соскучилась по
дому,  по маме,  расставаться с островом,  со всеми новыми друзьями  и
особенно с Илюшей было очень жалко.

16. ДО СВИДАНИЯ, ОСТРОВ!

     По рейсовому расписанию теплоход, на котором плавал Наташин отец,
из Медвежьей губы шел еще к  одному  становищу,  а  потом  возвращался
снова  в  Медвежье,  грузился,  забирал пассажиров и уходил на Большую
землю, в порт своей приписки.
     На этот раз теплоход ушел из Медвежьей без старшего механика.  Мы
знаем,  что Петр Иванович на два  дня  оставался  в  Медвежьем,  чтобы
побывать на празднике и встретиться с дочерью.
     Но вот праздник на острове кончился,  теплоход  вернулся.  Наташа
прощалась    с    островом,   с   островитянами-ненцами   и   русскими
зимовщиками-полярниками.
     - Так мы и не нашли хаерад-цветок, - сказал Илюша, помогая Наташе
укладывать рюкзак.
     - Нет, я его нашла, - к изумлению мальчика ответила Наташа.
     - Как нашла? Где?.. И ничего не сказала. Да ты врешь...
     - Илюшка,  Илюшка,  -  улыбнулась Наташа.  - Конечно,  я нашла не
хаерад, не солнечный цветок, не полярную гвоздику. Я нашла... я многое
увидела,  пока жила здесь,  в Заполярье,  на острове,  у вас.  Знаешь,
Илюша,  это для меня и есть хаерад.  И я его везу  на  Большую  землю,
чтобы показать нашим ребятам.
     Илюша слушал и не совсем понимал, о чем говорила Наташа.
     - Да  как ты не понимаешь!  - почти закричала Наташа и вскочила с
пола,  на котором сидела,  завязывая рюкзак.  -  Теперь  мне  не  надо
волшебного  цветка.  Я  будто  его уже нашла,  потому что жила у вас и
многое узнала. Это и есть моя полярная гвоздика!
     Тогда улыбнулся и Илюша, но все еще молчал.
     - Мы искали и нашли,  - заключила Наташа. - Пойдем! Папа давно на
теплоходе.
     Они вышли из дома,  и Наташа огляделась.  Она видела вдали  между
домами  поселка  кусочки  тундры  и  представляла  ягельные  просторы,
неяркие ее цветы, оленей и множество гомонящих птиц.
     - А тетя Мэнава, - вдруг спохватилась она. - Надо же проститься с
тетей Мэневой.
     - Пойдем,  -  сказал  Илюша.  -  Когда  приходит теплоход,  все с
острова собираются на пристани.  День прибытия теплохода у нас  так  и
называется: теплоходов день. И мать тоже будет там.
     - А Игорь сегодня не проспал?
     - Он с отцом,  наверное, на пристани. Дядя Алексей повезет тебя и
Егорыча на катере. Игорь тоже хочет на катере.
     - А ты?
     - Меня не возьмут.
     - Возьмут, Илюшка, обязательно возьмут. Пойдем скорее!
     На сопке Наташа снова остановилась и  оглянулась.  Отсюда  тундра
была видна уже полностью, ничем не заслоненная. И опять перед девочкой
возникла величавая картина тундры,  богатой, ягельной, многоцветной, с
огромными   стадами  оленей,  с  пением,  пересвистом,  пощелкиванием,
криками огромных птиц и крошечных пичужек.
     Ветер дул  на  сопку с океана,  а Наташа ощущала аромат тундровых
цветов, хотя уже знала, что здешние цветы почти не имеют запаха.
     Легкая без   всплесков   накатная  волна  раскачивала  стоящий  у
пристани катер.  В катере сидели метеоролог Осипов и Игорь.  Сказочник
Поморцев стоял на берегу.
     - Наташа,  скорее!  - крикнул  Осипов.  -  Илюшка,  поторопитесь!
Теплоход уже дважды гудел. Зовут.
     Теплоход стоял в губе,  далеко на рейде. Около него сновали доры,
карбаса,  маленькие  стрельные  лодки.  У борта теплохода ошвартовался
пузатый колхозный бот.
     Осипов завел  двигатель,  и катер,  набирая скорость,  понесся по
заливу к теплоходу.
     Мальчики торжествовали, а Наташа сидела тихая и грустная.
     - Ты чего такая скучная? - опросил Поморцев.
     Наташа посмотрела на сказочника и промолчала.
     - Ничего,  не печалься.  Поднимем  якоря,  выйдем  в  море,  и  я
расскажу тебе еще одну чудесную легенду.
     Девочка улыбнулась.  Она вспомнила путь на  остров  и  легенды  о
русском богатыре и об отважном вожде восстания ненцев Ваули Ненянге.
     С борта был спущен не  простой  зыбкий  штормтрап,  а  широкий  и
удобный трап - парадный.
     Погрузку уже закончили, и бот и две доры отошли от теплохода.
     Капитан опять  вышел  встречать  Степана  Егоровича.  Он  так  же
радушно приветствовал дочку старшего механика,  а сам  Петр  Иванович,
как всегда перед отходом, находился в машинном отделении.
     В сутолоке отхода Наташа  заметила  тетю  Мэневу.  Она  стояла  в
отдалении у борта, тихая, опечаленная, и смотрела на Наташу и на сына.
Расталкивая пассажиров и провожающих, девочка бросилась к ней.
     Над бухтой разнесся отходной гудок. Второй гудокж...
     - Мальчики, на катер! - скомандовал начальник метеостанции.
     Мэнева вздрогнула,  засуетилась,  поторопила сына.  Наташа обняла
ее,  попрощалась  с  дядей  Алешей,  чмокнула  в  щеку   Илюшку.   Она
сдерживалась, хотела улыбнуться, а в глазах стояла слезы.
     - Теперь приезжай к нам,  на Большую землю,  - сказала она. - Там
будем искать другой хаерад-цветок, другую гвоздику... Приедешь?..
     Илюша только наклонил голову.  Ему тоже было не по себе. Уж очень
он привык к этой девчонке из большого города.
     - Приедешь?
     - Приеду.
     Островитяне спустились в катер,  и трап моментально  был  поднят.
Загремели якорные цепи. Раздался последний, продолжительный прощальный
гудок.  Судно чуть  развернулось  и  неторопливо  пошло  к  выходу  из
Медвежьей губы.
     Наташа уже  стояла  на  крыле  капитанского  мостика,  рядом   со
Степаном Егоровичем, и махала удаляющемуся катеру.
     До свидания, милый остров! До свидания, друзья!
                                Конец



    Е.С.Коковин.
    Вожак санитарной упряжки


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)


                    (Сборник "Мы поднимаем якоря")
                 Северо-Западное книжное издательство
                                 1972

                             Глава первая
                        ВО ДВОРЕ БОЛЬШОГО ДОМА

     Двор у этого дома  самый  просторный  и  самый  веселый  во  всем
городе.  И, конечно, нигде не собирается на игры так много ребят. Ни в
одном дворе не найти такой большой площадки для лапты,  таких укромных
местечек  в  дебрях дровяных сараев и поленниц.  А старый заброшенный,
поросший мхом погреб даже в  солнечные  дни  таит  в  своем  полумраке
что-то загадочно-незнакомое
     Разве есть  еще   где-нибудь   такая   замечательная,   настоящая
корабельная  шлюпка,  какой  владеют  ребята из этого дома?  Много лет
шлюпка лежит во дворе и не спускается на воду. Солнце так высушило ее,
что  на  крутых  ступенчатых  бортах появились щели.  Но это не мешает
ребятам  ежедневно  отправляться  на  шлюпке  в  далекое  плавание   и
принимать морские сражения с фашистскими пиратами...
     Когда во дворе появляется почтальон, ребята окружают его.
     - Игорю письмо принесли?
     - Пишут,  - шутливо  отвечает  почтальон.
     Но иногда почтальон,  лукаво улыбнувшись, достает из сумки вместе
с газетами знакомый треугольник и говорит торжественно:
     - Товарищу Игорю Жигалову, с фронта...
     Письмо, действительно,  с фронта,  от рядового Анисимова.  Ребята
знают,  что в письме написано о том, как поживает их воспитанник Малыш
- военная ездовая собака.
     Таких писем у Игоря накопилось много.
     За несколько месяцев до начала войны передали Малыша как подарок,
в воинское подразделение служебных собак.
     Жители дома,  должно быть, помнят тот теплый июльский день, когда
во дворе появился Малыш.  Солнце играло в облаках в прятки.  Ветер был
слабый,  и  попытки  ребят   запустить   коробчатый   змей   оказались
безуспешными.
     Когда змей потерпел аварию,  разбившись о крышу сарая,  и  всякий
интерес к нему у ребят пропал, во дворе появился Игорь Жигалов.
     Только тогда ребята вспомнили,  что Игоря целый день не  было  во
дворе. Где он пропадал - никто не знал.
     Может быть,  появление Игоря не вызвало бы особенного  оживления,
но  он  был  не один.  На обрывке толстой бечевки Игорь тащил за собой
собаку.  Собственно,  это была не взрослая собака,  а  большой  щенок,
неуклюжий, густошерстный, с острыми беспокойными ушами.
     Мальчуган немало потрудился, прежде чем ему удалось втащить щенка
во  двор.  Щенок  упирался,  скулил  и  недоумевающе  смотрел на ребят
испуганными воспаленными  глазами.  Щенок  дрожал,  хотя  было  совсем
тепло.
     Лапта, шлюпка, змей - все было забыто. Ребята окружили Игоря.
     - Где ты взял?
     - Как ее зовут?
     - Что ты будешь с ней делать?
     - Ой, какая хорошенькая собачка! Она не кусается?
     Игорь не  отвечал  на  вопросы.  Вид у него был серьезный.  Может
быть,  став владельцем собаки, он загордился. Но, вероятнее всего, его
беспокоила мысль: как отнесутся к его затее родители?
     К ребятам подошел квартирант со второго  этажа  инженер  Гусев  -
заядлый охотник и рыболов.
     - Лайка,  - сказал он,  с первого взгляда определив породу.  - Не
совсем чистокровная, но на медведя пойдет...
     Гусев пощупал у щенка лапы,  заглянул в глаза,  зажав его  голову
обеими руками, потом приложил палец к мокрым ноздрям животного.
     - Нюх  великолепный.  Только  горячим  не  кормите,  обожжется  и
потеряет.
     Ребята ликовали.  В доме  жили  кошки.  Боря  Смирнов  держал  на
чердаке  тройку  домашних голубей.  В квартире у Ивановских в клетке с
утра до вечера свистел и щелкал лесной косоклювый клест. Бабушка Дарья
ежедневно выпускала во двор рябую крикливую курицу.
     Но во всем доме не было ни одной собаки.  Прошло  три  года,  как
издох  Дружок - старый-престарый пес,  верный сторож дома и постоянный
спутник ребят во всех прогулках и играх.
     У инженера  Гусева  была  легавая  Пальма,  но во дворе ее видели
всего два раза.  Инженер боялся,  что его собаку  избалуют,  и  потому
Пальма жила где-то в другом месте.
     Теперь во дворе будет жить  собака,  настоящая  лайка.  Ее  можно
научить "служить",  то есть стоять на задних лапах,  открывать двери и
носить в зубах вещи. И она будет охранять дом.
     Но опасения Игоря оказались не напрасными.
     Взрослые в доме сразу  же  поняли,  что  ребята  что-то  затеяли.
Обычный шум - крики,  беготня и плач - неожиданно во дворе утих, и это
удивило  взрослых.  После  инженера  Гусева  к  ребятам  подошла  Анна
Петровна и,  конечно, ужаснулась. Боже мой, во дворе появилась собака!
И чего только не  придумают  эти  озорники.  Она  не  потерпит  такого
безобразия!  Теперь ее Мурке не будет покоя. Она немедленно пожалуется
матери Игоря.
     - Тетя  Аня,  она  не  тронет вашу Мурку,  - уговаривал Игорь,  -
правда, не тронет!
     Небо сплошь  обложило тучами,  и пошел дождь.  А ребята не хотели
расходиться.
     Игорь почувствовал,  что  ему одному не отстоять права держать во
дворе собаку.  Тогда он рассказал ребятам,  как нашел щенка, и сообщил
кличку.
     Щенка звали Малыш.  Он был большой,  тяжелый,  и кличка совсем не
подходила к нему.
     - Знаете ли вы,  для чего нам нужен Малыш? - торжественно спросил
Игорь.
     Ребята молчали.
     - Мы  его  выучим  и подарим Красной Армии.  Малыш будет охранять
границу и разносить почту, - продолжал Игорь.
     Это было здорово придумано!
     - Разносить почту! - повторил Игорь, видя, что ребята восхищены.
     - Как почтальон? - робко спросила дошкольница Олечка.
     - Ты ничего не  понимаешь,  -  строго  сказал  Игорь.  -  Не  как
почтальон, а совсем другое. Малыш будет связным.
     - Связным! - повторили все ребята новое слово.
     - Обо всем этом надо рассказать дома, тогда Малыш останется, и мы
будем его учить.
     Вечером дошкольница Олечка разговаривала со своей матерью - Анной
Петровной.
     - Мама,  Малыша надо оставить,  потому что он будет связным.  Ну,
как почтальон, или нет-нет. Это совсем другое.
     - Не выдумывайте!
     - Мы его красноармейцам подарим!
     - Все равно кому,  - не поняла Анна Петровна,  - лишь бы во дворе
не было.
     - А сначала его надо выучить.
     - Не выдумывайте!
     - Мы  должны подарить,  тогда все увидят,  как мы взаправду любим
Красную Армию. Неужели ты не понимаешь, мама?
     Подобные разговоры  происходили  в  тот  вечер  во всех квартирах
большого дома.
     Весь следующий  день  ребята  были  заняты  постройкой жилища для
Малыша.  А пока щенок сидел  в  сарае,  старательно  укрытый  от  глаз
взрослых.
     Впрочем, о Малыше уже все знали.  Он громко скулил, видимо, желая
выбраться  на  свободу.  То  и  дело  к  сараю  подходил кто-нибудь из
мальчиков и шептал в щелку:
     - Ничего, потерпи немножечко...
     Вышла Анна Петровна и,  к великому удивлению  и  восторгу  ребят,
сказала:
     - И чего вы его мучаете! Выпустите! Пусть он поиграет на воле.
     Так Малыш получил право на свободное жительство во дворе.

                             Глава вторая
                          ПЕРВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

     Для Малыша наступили чудеснейшие дни.  За всю свою,  правда,  еще
короткую жизнь он не имел столько благ одновременно: свободы, внимания
людей, обилия пищи и питья.
     Прежде чем  попасть  во  двор  дома номер двадцать четыре,  Малыш
побывал у троих хозяев.  Его рано оторвали от матери - ненецкой лайки,
которую он вскоре забыл.
     Некоторое время он жил у одного колхозника,  невдалеке от города.
Малышу  была предоставлена полная свобода.  Целыми днями он гонялся по
тракту за проходящими автомашинами или лаял  на  старого  добродушного
Полкана,  изредка вылезавшего из своей будки. Полкан относился к щенку
снисходительно,  как и подобает старшему,  и никогда не обижал его. На
ночь  они  вместе  устраивались в конуре,  и Малышу было очень тепло и
удобно спать под боком старого добряка.
     Впрочем, Полкан  не  всегда  был добродушным.  Иногда по ночам он
стремительно выскакивал из конуры и, гремя цепью, несся к забору. Лаял
он редко,  когда это,  видимо, было крайней необходимостью. Чаще Малыш
слышал сквозь сон его рычанье.
     Неизвестно, что  сулила  Малышу  будущая  жизнь в колхозе.  Может
быть, хозяин надеялся, что молодой пес заменит впоследствии Полкана.
     Но однажды   Малыш  непростительно  провинился.  Он  погнался  за
цыпленком и, играя, задушил его. Хозяйка страшно рассердилась и больно
ударила  Малыша  коромыслом.  Малыш  ускользнул  от  второго  удара и,
перепугавшись, забился в конуру к Полкану.
     Два часа просидел он в этом убежище, не понимая по глупости своей
вины.
     Но потом  хозяйка  тем  же  коромыслом заставила его выбраться из
конуры.  Однако она не стала Малыша бить,  а затащила в  избу.  Спустя
несколько минут,  Малыш,  сидя в тесной и очень неудобной корзинке для
овощей, совершал путешествие в город.
     Новую хозяйку   звали  Раечкой.  Это  была  молодая  женщина  лет
двадцати  пяти.  Она  называла  Малыша   бесчисленными   ласкательными
именами,  кормила  его  до отвала пряниками и не выпускала из комнаты.
Вначале это  нравилось  Малышу,  но  скоро  двадцатиметровая  комната,
перегруженная мебелью и цветочными горшками, надоела ему.
     Родители Малыша были вольнолюбивые,  сильные собаки  севера.  Они
никогда  не  жили в комнатах и не чувствовали на себе чрезмерной опеки
человека.  Должно быть,  любовь к свободе,  к тундровым  просторам,  к
необъятности неба и заставила скучать Малыша.
     Ему удалось выбраться на улицу.  Конечно,  вволю набегавшись,  он
сам возвратился бы в комнату. Но Раечка насильно унесла его домой.
     После улицы комната  показалась  Малышу  особенно  невыносимой  и
душной.    Теперь    он   беспрестанно   скулил   и   царапал   дверь,
предусмотрительно закрытую Раечкой на задвижку.
     На ласки хозяйки он озлоблялся и,  подражая Полкану,  ворчал. Это
пугало Раечку.  У Малыша были крепкие зубы,  да и сам он за  последнее
время значительно подрос и перестал быть беспомощным щенком.
     Однако его молодость и неопытность проглядывали во  всем.  Раечке
ничего  не  стоило  обмануть  его,  заманить  в  дальний  угол и потом
поспешно выскочить за дверь. Малыш бросался к двери, яростно бил в нее
лапами, но все было напрасно.
     Однажды ему посчастливилось.  Почтальон принес  телеграмму.  Пока
Раечка  расписывалась в толстой книге,  Малыш воспользовался тем,  что
дверь осталась незапертой.  Два прыжка -  и  он  оказался  за  дверью.
Опрометью  бросился  он  бежать по улице и даже не слышал,  как тщетно
звала его огорченная до слез Раечка.
     Свобода! Городской  шум  немного пугал Малыша.  Но ощущение того,
что ему можно бежать куда угодно, вызвало в нем величайший восторг.
     Освоившись с  городской  сутолокой,  Малыш  принялся  гоняться за
машинами, потом попытался заигрывать с большой гладкошерстной собакой,
но тут же получил отпор.
     Но больше всего ему нравилось  небо,  голубое,  необъятное  небо,
которое  было  всюду  - и вверху,  и в конце длинной улицы,  за крышей
любого из  домов.  Именно  небо  давало  ему  ощущение  неограниченной
свободы.
     Малышу нравилось  мчаться  по  улице,  заглядывать  в  незнакомые
дворы, лаять и метаться из стороны в сторону.
     Бросаясь на  стаю  воробьев.  Малыш  не  огорчался,   когда   они
рассыпались у него из-под носа.  Он делал это из озорства, развлекаясь
переполохом среди испуганных птиц.
     К вечеру Малыш утомился.  Он не отказался бы от хорошей кости или
от  чашки  овсяной  каши.  Пожалуй,  он  был  не  прочь  теперь   даже
возвратиться  в комнату,  откуда самовольно бежал.  Но найти дом после
продолжительного блуждания по городу ему, конечно, не удалось.
     Хотя родители  Малыша  не были комнатными собаками и очень любили
свободу,  все же они жили с человеком,  привыкли  ему  повиноваться  и
никогда  не  покидали  его.  Потому  и  Малыш,  оставшись  один  среди
притихшей, пустынной улицы, забеспокоился и загрустил.
     Он заглянул в подворотню одного дома,  но,  встреченный ворчаньем
враждебно настроенного сторожа-дворняги, поспешил удалиться.
     Ничего не  оставалось  делать,  как устроиться на ночлег прямо на
улице.  Он укрылся за выступом высокого крыльца и прилег на деревянный
тротуар.  Крыльцо защищало его от ветра и,  главное,  от пыли, которую
поднимал этот зловредный ветер.
     Обманывать ветер Малыш научился давно, когда жил вместе со старым
и мудрым Полканом.  В то время,  если не было  дождя,  он  предпочитал
отдыхать  не в конуре,  а у ее стенки,  с той стороны,  где можно было
оставаться неуязвимым для ветра.
     Спал Малыш чутко,  как и подобает порядочной собаке, но все же не
слышал,  как к нему бесшумно из-за  угла  приблизился  серый  кудрявый
комочек.  Малыш  проснулся  от легкого толчка в нос.  Перед ним сидела
неказистая низкорослая собачонка.
     Малыш вскочил,  но  заметив,  что  никакая опасность не угрожает,
успокоился. Для знакомства он сам обнюхал собачонку и, убедившись в ее
добрых намерениях, приветливо взмахнул хвостом.
     Незнакомка неторопливо побежала по тротуару,  а  Малыш,  которому
больше нечего было делать, увязался за ней.
     Собачонку звали Авка.  Она была по годам старушкой,  но могла, не
пригибаясь, проскочить между лапами Малыша.
     Хозяин Авки  без  удивления  отнесся  к  появлению  четвероногого
гостя. Это был старик, служивший сторожем. Он никогда не спал ночью, а
сидел на крыльце магазина,  курил трубку и вел бесконечные разговоры с
Авкой, обвиняя ее в каком-то недомыслии. Он осмотрел у нового приятеля
Авки зубы и сказал:
     - Малыш еще.
     Эта кличка так и осталась за щенком. А ведь раньше у него не было
клички. Раечка ежедневно придумывала для него десятки имен.
     Малыш вместе  с  Авкой  мог  гулять  где  угодно  и  сколько  ему
нравилось. Зато едой его теперь не баловали.
     Через неделю сторож променял Малыша случайно  проходившему  Игорю
Жигалову за три ученические тетради и за книгу "Дети капитана Гранта".
Оба были довольны сделкой - Игорь уже по известной нам причине, старик
- потому, что собирался идти к своему внуку на день рождения.

                             Глава третья
                          ПРОЩАЙТЕ, РЕБЯТА!

     Малыш стал любимцем жителей всего  дома.  Даже  взрослые  нередко
ласкали его и угощали лакомствами.
     Только инженер Гусев,  проходя в свою квартиру,  всегда  хмурился
при  виде  резвящейся с ребятами молодой собаки.  Человек практичный и
трудолюбивый,  он считал,  что животные  должны  приносить  пользу,  и
потому   не   терпел   среди   собак  уличных  пустолаек  и  комнатных
бездельников.
     - Испортят пса,  - с досадой говорил он.  - Будет балбесом, ни на
что не способным. А хорошая собака! Отличная. Жалко...
     Между тем  ребята обучили Малыша "служить" и танцевать,  подавать
лапу и приносить брошенные палки.  Они даже  запрягли  его  однажды  в
тележку.  К  всеобщему  ликованию  Малыш  потащил маленькую повозку по
двору,  но потом вырвался из веревочной упряжки и впоследствии  упорно
отказывался от подобных затей.
     Но лето   заканчивалось,   заканчивались   и   каникулы.   Ребята
отправились  в  школу,  а  самые  маленькие почти не выходили во двор,
потому что становилось холодно и часто лил дождь.
     Целый месяц  Малыш  скучал.  Правда,  Игорь  не забывал о нем.  У
Малыша не было недостатка в пище. Часто ему перепадали и лакомства. Но
Игорь  подолгу  был занят в школе,  и отсутствие ребят крайне удивляло
Малыша.
     В семье  Жигаловых  частенько  бывал  знакомый  старший лейтенант
Горяев.  Ему и рассказал  Игорь  о  том,  что  хочет  подарить  Малыша
красноармейцам.
     Старший лейтенант обещал поговорить об этом в воинской части.
     - Он  умеет  служить  и  подает  лапу,  - расхваливал достоинства
своего питомца Игорь.
     Горяев улыбался:
     - Для служебной собаки это не нужно.
     ...Перед Октябрьскими   праздниками  во  двор  пришел  незнакомый
лейтенант в сопровождении красноармейца.
     Был выходной   день.   Малыш  очень  радовался,  что  двор  снова
наполнился его друзьями. Он метался по двору за мячом и делал вид, что
злится, тщетно пытаясь ухватить зубами.
     Весь двор был усыпан листвой тополей.  После дождя земля отмякла,
и бегать по ней было легко и приятно.
     - Здравствуйте! - громко сказал лейтенант.
     Ребята моментально  окружили  его.  Обиженный невниманием,  Малыш
присел и равнодушно смотрел на незнакомых людей в военной форме.
     - Ну, друзья, кто же хозяин собаки? - спросил лейтенант.
     Игорь выступил вперед.
     Лейтенант объяснил, что явился за собакой.
     - Сейчас мы, кстати, производим набор.
     Видимо, лейтенанту  приходилось  часто иметь дело с собаками.  Он
смело взял Малыша за передние лапы,  ощупал мускулы,  потом  раздвинул
челюсти, осмотрел зубы, глаза и уши.
     - Подойдет, - спокойно сказал он, похлопав Малыша по спине.
     Лейтенант зашел  в  квартиру  к  Жигаловым  и  осведомился у отца
Игоря, не протестует ли он против намерения сына.
     - Если пожелаете, вам будет оплачено...
     - Нет,  нет,  - возразил отец. - Это подарок от ребят всего дома.
Вы только напишите, как будет поживать Малыш в новой обстановке.
     Лейтенант поблагодарил, извинился и приложил руку к козырьку.
     Малышу надели  ошейник  с  поводком,  и красноармеец повел его за
собой.
     Даже взрослые  вышли  на улицу,  чтобы пожелать Малышу счастливой
жизни.  А ребята толпой провожали своего любимца  и  прошли  вместе  с
лейтенантом и красноармейцем несколько кварталов.
     На прощанье лейтенант  всем  им  пожал  руки,  а  Игорю  пообещал
написать письмо.

                           Глава четвертая
                             НОВЫЙ ХОЗЯИН

     Товарный вагон  был  наполовину  загружен  ящиками,   мешками   и
железными  кроватями.  В приоткрытую дверь с платформы пробивался свет
от  огромного  фонаря.  Ветер  покачивал  фонарь,   и   полоса   света
перемещалась из стороны в сторону.
     Малыш сидел, привязанный к ножке кровати.
     Когда паровоз  рванул  состав и пол чувствительно заколебался под
лапами,  Малыш взвизгнул  и  попытался  выпрыгнуть  на  платформу.  Но
привязь удержала его.  Он жалобно заскулил, увидев, как мимо понеслись
постройки, телеграфные столбы, кустарники.
     Но удивительное   дело!   Красноармеец-вожатый   не   выразил  ни
малейшего  волнения.  Это  успокоило  Малыша.  Он  давно  уже   привык
улавливать внутреннее состояние человека.  Движение,  голос и особенно
взгляд - все Малыш  чувствовал  очень  остро,  и  это  руководило  его
поступками.
     Кроме Малыша, в вагоне было еще три собаки.
     Флегматичный эрдель даже глазом не моргнул, когда поезд тронулся.
На других собак он не обращал  ни  малейшего  внимания.  Зато  молодая
овчарка, заметив Малыша, моментально вцепилась ему в бок.
     Нападение было   неожиданным.   Малыш   завизжал,   отступил    и
приготовился  к  защите.  Шерсть  поднялась  на  нем,  зубы ощерились.
Неопытный,  он выглядел смешным в воинственном  пылу.  Но  вожатый  не
допустил драки, ударив ремнем обидчицу.
     К третьему своему четвероногому спутнику Малыш сразу почувствовал
явное  расположение  и  симпатию.  Это был чудесный пес с ослепительно
белой шерстью,  со стоячими ушами и хвостом калачиком. Он отзывался на
кличку Снежок,  был приветлив и добродушен, хотя в глазах его сверкала
какая-то хитринка.
     Овчарка презрительно поглядывала и на Снежка, может быть, потому,
что у него так легкомысленно закручивался в колечко пушистый хвост.
     Едва Малыш  успел освоиться с дорожной обстановкой,  с толчками и
покачиванием, как путешествие закончилось.
     Вожатый вывел  Малыша  и Снежка одновременно и на станции передал
их другому вожатому.
     - Вот, Анисимов, твои новые питомцы! - сказал он.
     Анисимов погладил собак и весело сказал:
     - Кажется, добрые собаки. Ну, друзья, вперед!
     Собаки молча повиновались.  Они впервые  слышали  и  не  понимали
команду "вперед", но почувствовали жест нового хозяина.
     Идти пришлось километра  два.  Потом  Анисимов  провел  их  через
тускло  освещенный коридор проходной будки,  и они оказались во дворе.
Анисимов ввел их в маленькую темную комнату,  угостил сушеной рыбой  и
галетами и оставил одних, не забыв прежде погладить.
     Малыш проголодался и моментально проглотил свою порцию.  Затем он
обследовал все помещение.
     В углу он нашел войлочную подстилку и улегся.  Рядом  пристроился
Снежок.
     Утром обнаружилось,  что в двери имеется  небольшое  застекленное
окно.  Света уже было достаточно,  чтобы хорошо рассмотреть жилище,  в
котором спали Малыш и Снежок.  Это помещение было  значительно  меньше
Раечкиной комнаты, но несравнимо выше и просторнее конуры Полкана.
     Малыш поднялся и сладко потянулся, выкинув передние лапы вперед и
почти касаясь животом пола.  Потревоженный Снежок недовольно заворчал,
но, заметив Малыша, снова закрыл глаза и спокойно продолжал спать. Тем
временем Малыш обнюхал стены.  Обоняние дополняло ему все то,  чего он
не мог увидеть.  Например,  Малыш не  видел  других  собак,  но  легко
определил, что они здесь были недавно. Он также чувствовал, что собаки
где-то поблизости.
     Он не  ошибся.  Послышался  лай,  звонкий,  призывный.  В  другой
стороне на призыв собрата прозвучал отрывисто и сердито бас какого-то,
должно быть, огромного пса.
     Малыш поспешил сообщить и  о  себе,  отозвавшись  продолжительным
лаем.
     Он не чувствовал голода, но закрытая дверь возмущала его, поэтому
он продолжал лаять, требуя свободы.
     Вскоре пришел Анисимов.
     - Ну,  чего расшумелся?  - спросил он,  потрепав Малыша по шее. -
Хватит, поветрогонили. Пора за науки приниматься.
     Малыш заскулил. И Анисимов, словно поняв собачью просьбу, сказал:
     - Гулять, говоришь? Сейчас пойдем.
     Вожатый Анисимов  хорошо знал собачью натуру.  Он родился и вырос
на севере и много лет,  еще до службы в армии,  имел дело с  собаками,
работая каюром.
     Подобно старым каюрам,  он верил в разум собаки,  и споры  других
солдат о том,  "умеет ли думать собака", его удивляли. В этом Анисимов
даже никогда не сомневался. В своей жизни он видел много замечательных
поступков собак,  поступков,  которые,  по его мнению, невозможно было
совершить без разума.
     Вот и сейчас Анисимов легко понял, чего хотел Малыш. Через минуту
он вывел Малыша и Снежка во двор.
     Этот двор был, по крайней мере, раз в десять больше того, где жил
Малыш последнее время.
     Тут уже  было  много  собак,  которых  водили  на  сворках другие
вожатые.  Никогда еще Малышу не приходилось  видеть  так  много  своих
собратьев одновременно.
     Но странно!  Малыш  да  несколько  других  собак  имели  какую-то
непонятную привилегию. Они получили полную свободу и могли разгуливать
по всему двору.  Остальные собаки,  в том числе и  Снежок,  гуляли  на
поводке со своими вожатыми.
     Малыш не имел ни малейшего представления о дисциплине, и о многих
порядках  и  правилах,  какие  существовали  в подразделении служебных
собак.  А ведь именно одно из этих правил  освобождало  его  и  других
молодых  собак,  не  достигших восьмимесячного возраста,  от ошейника,
поводка и дрессировки.
     Хотя все  вожатые были одеты одинаково,  в обычную военную форму,
Малыш без труда находил среди них Анисимова.  Время от  времени  Малыш
подбегал  к нему и,  покружившись и попрыгав вокруг вожатого и Снежка,
снова мчался в другой угол двора.
     Потом Малыша  водили  на  осмотр.  Ветеринарный врач прощупывал у
собак-новичков мускулатуру,  осматривал кожу,  глаза,  уши  и  зубы  и
проверял пульс.
     После осмотра Малыша он удовлетворенно сказал:
     - Отличная собака.

                             Глава пятая
                     МАЛЫШ ПОЛУЧАЕТ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ

     Так Малыш стал служебной собакой.
     У каждой служебной собаки есть своя специальность.
     Есть собаки-пограничники,    связисты,    подносчики    патронов,
санитары.
     Под ожесточенным пулеметным и минометным обстрелом бегут и иногда
ползут  четвероногие  связные и доставляют приказания и донесения.  На
поле боя собаки разыскивают раненых и сообщают о них санитарам.
     Малыш -  выносливый  северянин  -  был  зачислен  в подразделение
ездовых собак.

x x x

     Прошло два месяца.  Зима стояла дружная,  ровная, без оттепелей и
без сильных морозов.
     Малыш стал  совсем  взрослым.  Мускулы   его   окрепли.   Пропали
неуклюжесть  и  беспричинная  щенячья  восторженность.  Шерсть  лежала
густая,  с красивым переливом  оттенков.  Широкая  белая  грудь  таила
приобретенную с возрастом силу.
     Однажды Анисимов не пришел в будку в обычный для  кормления  час.
Это  очень  удивило  Малыша.  За  два  месяца  он привык получать свою
ежедневную норму в установленное время.  Но прошло два часа, а вожатый
все не появлялся,  и Малыш стал проявлять признаки беспокойства. Он не
был голоден и мог бы терпеть еще очень долго без пищи,  но сказывалась
сила привычки.
     Еще более удивительным было то,  что Анисимов пришел,  но кормить
не стал. Он вывел Малыша во двор и не отпустил, как обычно.
     Во дворе их ждал другой вожатый, Ильинский.
     Ильинский взял  Малыша  за  ошейник,  а  Анисимов достал из сумки
кусочек вяленого мяса и отбежал далеко к забору.
     - Малыш, ко мне! - крикнул Анисимов, держа на виду мясо.
     Ильинский отпустил Малыша, и тот немедленно бросился к лакомству,
которое сразу же и получил.
     - Хорошо, - ласково сказал Анисимов, оглаживая собаку.
     Но кусочек   мяса  был  слишком  мал  для  необычайно  возросшего
аппетита.  Малыш просительно заскулил.  В этот момент он услышал  свою
кличку. Звал Ильинский, - и теперь он тоже держал в руке кусочек мяса.
     - Малыш, ко мне!
     Второй раз   услышал   Малыш  эти  короткие  слова  -  "ко  мне",
произносимые повелительно.
     Анисимов подтолкнул Малыша, направив его в сторону Ильинского.
     - Ко мне! - повторил Ильинский, и Малыш побежал на зов.
     Кусочек мяса, похвала "хорошо!" и ласка были поощрением.
     "Ко мне!" -  эту  твердую,  повелительную  команду  Малыш  слышал
сегодня  несколько раз.  И хотя ему уже не показывали мяса,  он все же
бежал.  Он видел,  что вожатый был  особенно  доволен,  когда  команда
выполнялась  быстро  и  старательно.  Малыш любил и уважал Анисимова и
потому всячески добивался его ласки,  его доброго слова. И Малышу было
приятно сейчас видеть довольного и улыбающегося вожатого.
     После учебы Малыш получил обильный корм.
     Он насытился  и  прилег на подстилку.  Он наслаждался отдыхом.  И
даже когда Анисимов вышел,  намеренно оставив дверь открытой. Малыш не
пошевелился.  Так хорошо было лежать,  вытянув передние лапы и положив
на них морду.  Он закрыл глаза,  и сладкая дрема охватила его. И вдруг
он услышал:
     - Малыш, ко мне!
     Он вскочил  и  в  ту  же  секунду  уже  мчался  по двору к своему
вожатому.  Его влекла могучая сила воли человека,  и ничто  сейчас  не
могло бы его остановить или заставить повернуть в сторону.
     Сияющий встретил его Анисимов.
     С этого дня началась регулярная учеба.
     Малыш легко  поддавался  дрессировке,  и   это   очень   радовало
Анисимова.
     - Вперед! - говорил вожатый.
     Малыш срывался с места, и Анисимов едва поспевал за ним.
     Малыш научился по команде ложиться и ползать. В искусстве ползать
ему  позавидовал  бы  самый  ловкий  пластун.  Вытянувшись  на  снегу,
энергично действуя лапами и извиваясь, собака передвигалась необычайно
быстро.
     Когда молодой пес постиг эти премудрости,  Анисимов повел его  на
стрельбище.
     Первый винтовочный выстрел испугал Малыша,  но  вожатый  успокоил
его  ободряющим словом,  погладил и дал мяса.  Спокойный вид вожатого,
как всегда, благотворно подействовал на собаку. Вскоре Малыш настолько
привык к стрельбе,  что не обращал внимания даже на станковый пулемет,
установленный рядом и бьющий длинными оглушительными очередями.
     Приближалась весна. Анисимов торопился с обучением Малыша.
     Однажды он вывел Малыша из будки.  У самой  двери  лежали  четыре
собаки  и среди них был Снежок.  Тут же стояли легкие санки-нарты.  То
была собачья упряжка.
     По команде собаки вскочили. Анисимов сел на нарты и крикнул:
     - Вперед!
     Собаки легко  тронули с места нарты и побежали.  Малыш со звонким
лаем устремился за ними. Так они сделали несколько кругов по двору.
     А на  следующий день Малыш сам был запряжен о сани.  Он попытался
освободиться от потяга, рванулся в сторону и опрокинул нарты. Потом он
лег на снег и жалобно заскулил.
     Однако Анисимов был настойчив.  Когда нарты  были  установлены  и
Малыш повторил свою уловку,  вожатый рассердился. Впрочем он не кричал
и не ударил ленивца. Он только сказал: "Фу!"
     А этого  было  вполне достаточно.  Сконфуженный Малыш понял,  что
вожатый им крайне недоволен.  Пришлось повиноваться. Он нехотя побежал
вперед.
     Спустя несколько дней Анисимов включил Малыша в большую  упряжку.
Начались ежедневные тренировочные выезды.  И с каждым днем расстояние,
пробегаемое собаками, увеличивалось.
     Весна наступала неудержимо.  Под крышами в бесчисленных сосульках
горело солнце.  И множество воронок от весенней капели окружало дома и
собачьи будки.
     В подразделении  ездовых  собак  давно  предполагалось   провести
учебно-тренировочный переход.
     Пять упряжек участвовало в  переходе.  Малыш  шел  в  упряжке  со
Снежком.  Он  уже  вполне освоился с работой и старался тянуть из всех
сил.  С тех пор как Малыша стали запрягать,  у него  появилось  больше
солидности  и  собачьего  достоинства.  Он  чувствовал,  что выполняет
особенно полезное для Анисимова дело. И работал усердно и с желанием.

                             Глава шестая
                               НА ФРОНТ

     Весь май ездовые собаки оставались без дела.  Анисимов, Ильинский
и другие вожатые были заняты постройкой маленьких лодочек-волокуш  для
упряжек.
     Обычно в полдень Анисимов открывал наружную  дверь  будки.  Через
вторую решетчатую дверь собакам был виден весь двор.
     Снежок спокойно лежал,  а Малыш  принимался  лаять.  Тогда  опять
приходил  вожатый  и строгим тоном произносил слово запрета.  Подавать
голос днем собакам запрещалось:  это отвлекало других собак - связных,
санитарных и караульных - от учебы.
     Малыш скучал.  Он предпочитал двигаться в упряжке, тянуть нарты с
полным   грузом,   чем  сидеть  взаперти,  за  ненавистной  деревянной
решеткой.  Да что там,  предпочитал. Отдохнув после перехода, Малыш во
время  прогулок  всюду  искал и вынюхивал следы от полозьев.  Он искал
нарты,  хотел мчаться в строю собак по просторам заснеженных полей под
большим чашеобразным небом.
     Июнь чередовал дождливые и солнечные дни.  Погода никак не  могла
установиться.
     В воскресенье Анисимов явился какой-то необычный,  взволнованный.
И  его  взволнованность  и беспокойство Малыш почувствовал и воспринял
немедленно.
     Потом пришел Ильинский.  Вожатые очень долго стояли около будки и
разговаривали,  забыв о собаках.  Они говорили о начавшейся  войне,  о
том, чего не знали и не понимали Малыш и Снежок.
     Потом начались сборы.  Но  с  места  подразделение  снялось  лишь
осенью.  Потянулись  скучнейшие  дни жизни в закрытом товарном вагоне.
Состав подолгу  стоял  на  полустанках,  в  тупиках,  среди  множества
железнодорожных путей и разнообразных вагонов.
     Мимо проходили воинские эшелоны.  На  платформах  везли  танки  и
орудия, накрытые брезентом, похожие на невиданных огромных животных.
     Затем, после длительного путешествия  в  вагоне,  ездовые  собаки
целых два месяца жили на окраине какой-то большой деревни,  в огромной
заброшенной конюшне.
     Уже выпал  снег.  Первый  снег  взволновал Малыша.  Выпущенный из
конюшни,  Малыш  неторопливо  побежал  по   дороге,   принюхиваясь   к
бесчисленным следам.
     А через неделю Анисимов пришел в конюшню веселый и возбужденный.
     - Ну вот,  теперь и науки кончились, - сказал он. - Теперь работа
будет.
     Собак запрягли  не  в  нарты,  а  в  особые  лыжные  установки  с
санитарными носилками. Малыш по-прежнему бежал позади Снежка. В голове
упряжки место вожака занимала Юнта - немолодая,  но подвижная, опытная
и   на   редкость   усердная   лайка.   За   Малышом   следовал   Жук,
серебристо-черный пес с бедовым характером.
     Вволю отдохнувшие  собаки  легко  понесли  установку,   так   что
Анисимов едва поспевал за ними на своих еще не обкатанных лыжах.
     Упряжки мчались,  растянувшись по  дороге  длинным  поездом.  Они
приближались к фронту.

                            Глава седьмая
                            РАНЕНЫЙ СПАСЕН

     Рано утром  послышался  отдаленный  грохот.   Малыш   вскочил   и
заметался. Вскочили и другие собаки.
     - Ложись! - приказал Анисимов.
     Перед наступлением  наши  артиллеристы  начали  обстрел  немецких
позиций.
     В землянке  еще  было  совсем  темно.  Лишь  вверху повис блеклый
квадратик единственного окошка.
     Малыш покорно  лег.  Смутное  предчувствие необычайного тревожило
его. Непонятный гул нарастал.
     И вдруг   все   стихло.  Только  издалека  доносились  пулеметные
очереди, хорошо знакомые подготовленным собакам.
     Потом снова  загрохотали орудия.  Землянка вздрагивала,  стекло в
окошке дребезжало,  раздражая Малыша.  Вожатые  уходили  и  приходили,
успокаивали собак, шептались между собой.
     Зашел командир подразделения старший лейтенант Федулов,  осмотрел
собак и, уходя, сказал:
     - Быть готовыми!
     - Есть быть готовыми! - вместе ответили вожатые.
     Никогда еще Малыш не видел людей такими сосредоточенными.  Он  не
знал,  что такое бой,  но чувствовал,  что от него сегодня потребуется
напряжение,  сила и верность.  Иначе, зачем так особенно внимательны к
нему и к другим собакам все бойцы?  Иначе, почему так ободряюще звучит
голос Анисимова?
     Все были полны ожидания: и вожатые и собаки.
     Снова явился старший лейтенант.  Он,  видимо,  спешил и  даже  не
зашел в землянку, а лишь открыл дверь и приказал:
     - Товарищ Рыбалко, подготовить три упряжки.
     Командир отделения  сержант  Рыбалко  подчеркнуто спокойно назвал
фамилии:
     - Анисимов, Фирсов, Ильинский...
     Когда упряжки были подготовлены  и  тронулись  в  путь,  бой  уже
затихал. Где-то очень далеко слышался неясный шум, похожий на движение
тракторов.
     По мере  того  как  упряжки приближались к передовой,  выстрелы и
пулеметные очереди становились громче,  отчетливее. Но стрельба нимало
не смутила собак. Юнта была опытная фронтовичка, а Малыш, Снежок и Жук
привыкли к выстрелам еще в дни учебы.
     Собаки легко тащили по накатанной дороге лыжную установку. Дорогу
плотно обступал хвойный  заснеженный  лес.  Перед  выходом  на  опушку
упряжки остановились.
     Из леса санитары осторожно вынесли раненого  бойца.  Его  бережно
уложили на носилки лыжной установки. Затем принесли второго раненого и
затем - третьего.
     Упряжки тронулись  в обратный путь.  Впереди шел сержант Рыбалко.
Вожатые двигались за установками, заботливо придерживая их на спусках.
     Раненые стонали.  И собаки,  словно чувствуя их страдания, тащили
установки осторожно, ровно, без рывков.
     В этот  день  упряжки сделали два рейса с передовой до госпиталя.
На следующий день наступление продолжалось и работы для упряжек  стало
больше.  К  концу  дня Анисимов получил приказание выйти с упряжкой на
поле боя.
     Только что   отбили  ожесточенную  контратаку  немцев.  Противник
отступил и, видимо, готовился повторить удар.
     На поле  остались  раненые  бойцы.  Вскоре все они были подобраны
санитарами. И только один солдат не был вынесен с поля боя. Он лежал в
небольшой   лощинке,  тяжело  раненный  осколком  в  голову.  Но  даже
приблизиться к нему санитарам не удалось.  А все знали,  что он жив. И
кроме  того,  знали,  что  пулеметчик  Васильев  совершил  героический
поступок.
     ...С ручным пулеметом Васильев выдвинулся вперед и выбрал удобное
место для ячейки.  Он лежал, низко пригнув голову, и наблюдал за полем
боя.  Ветер дул ему в лицо,  срывал с бруствера ячейки колючую снежную
пыль.
     Васильев знал,  что  немцы  вот-вот  должны  появиться  на гребне
возвышенности за лощинкой. Пусть попытаются!
     Ожидать долго не пришлось. Гитлеровцы словно выросли на гребне и,
пригибаясь и ведя бешеный огонь из автоматов, бросились вперед.
     Васильев быстро осмотрелся и дал очередь.
     Он бил наверняка.  Немцы ринулись  к  нему.  Но  уже  послышались
сливающиеся в общий треск выстрелы наших пехотинцев.
     А потом немцы побежали назад.  Васильев поднялся и, преследуя их,
на ходу бил из пулемета.  Он упал,  раненный осколком мины, и еще лежа
стрелял.
     - Товарищ старший лейтенант, - сказал Анисимов, - разрешите мне.
     Командир подразделения испытующе взглянул на вожатого.
     - Надо  попытаться.  Идите  слева,  вон от той елки.  Но берегите
собак. Без них пропадете.
     Анисимов кустарниками вывел упряжку к высокой елке.
     - Вперед! - прошептал он и побежал, низко пригибаясь к земле.
     Собаки побежали за ним.
     Глубокий снег был  истоптан  тысячами  следов.  Малыш  чувствовал
горький  запах  пороха и копоти.  Он на бегу лизнул почерневший снег и
фыркнул.
     Вдруг на немецкой стороне длинной очередью застучал пулемет.
     - Ложись! - падая, крикнул Анисимов.
     Малыш с  прыжка  лег  на снег.  Он видел,  как Юнта,  прижав уши,
поползла.  Потяг натянулся.  Пополз Снежок.  Извиваясь и  зарываясь  в
снег, Малыш двинулся за ним.
     Затаив дыхание, красноармейцы следили за упряжкой.
     Выждав момент,   Анисимов   вскочил   и  успел  пробежать  метров
пятнадцать.  Стремительно  рванулась  за  ним  Юнта.  Собаки   догнали
вожатого и снова легли.
     Опять на  вражеской  стороне  злобно  затакал  пулемет.  Анисимов
больше не поднимался. Он полз впереди упряжки.
     Пули взвизгивали и ворошили снег.  Сейчас Анисимовым владела одна
мысль - добраться до лощинки, где лежал Васильев.
     Добраться во что бы то ни стало!
     В это  время  пулеметные  очереди  послышались  с  нашей стороны.
Поддержка оказалась  кстати.  Анисимов  пополз  к  маленькой  высотке.
Теперь  пули  не  могли задеть его.  Едва заметный пригорок все же был
надежным укрытием.
     Анисимов даже  приподнялся  и пополз на четвереньках.  Собаки все
еще ползли,  несколько отстав  от  вожатого.  Но  как  только  упряжка
оказалась укрытой от обстрела, Юнта вскочила.
     В момент упряжка была возле вожатого.
     - Милые! - прошептал Анисимов.
     Пока они были в безопасности.
     Анисимов нашел  Васильева  лежащим  без сознания.  Одной рукой он
держался за шейку пулеметного приклада.  Около головы снег был красным
от крови.
     Вытащив из волокуши два индивидуальных  пакета,  Анисимов  покрыл
голову  Васильева  толстым слоем бинтов.  Положить раненого в волокушу
оказалось нелегко.
     Но вот бесчувственный бледный Васильев лежит в лодочке.  Вожатый,
стоя на коленях, оглаживает собак. А пулеметы бьют и бьют.
     - Ну, тронулись, дорогие! Вперед!
     И снова поползли вожатый и собаки.
     Теперь тащить  волокушу  было  несравнимо  тяжелее.  Нос  лодочки
зарывался в снег и тормозил.  Между  тем  упряжка  достигла  открытого
места,  и пули снова назойливо запели над вожатым,  над собаками и над
волокушей.
     Полностью доверив   управление   Юнте,   Анисимов   полз   сзади,
подталкивая и поддерживая волокушу.
     Малыш напрягал все силы.  Увлекаемый примером Юнты,  он рвался за
ней и приходил в ярость,  когда волокуша застревала и потяг  удерживал
собак.  Выбрасывая  лапы  вперед,  Малыш  отчаянно цеплялся за снежный
наст.  Пули своим пронзительным визгом бесили его. В тот момент, когда
Малыш   чуть  приподнялся,  одна  из  них  обожгла  его  спину,  и  он
почувствовал в этих невидимых кусочках металла смертельных врагов.
     О подвиге анисимовской упряжки стало известно во всей дивизии.  В
армейской газете была  напечатана  заметка  "Вожатый  Анисимов  и  его
собаки". В заметке упоминались и Юнта, и Малыш, и Снежок, и Жук.
     Потом приехал генерал и вручил Анисимову медаль "За отвагу".
     Появление упряжки всюду приветствовали.
     - Анисимов едет! - кричали бойцы, издали заметив собак.
     - Товарищ Анисимов, которая у тебя Юнта?
     - Вот так Малыш! - восторгались бойцы. - Такой Малыш волку спуску
не даст.
     - Нипочем не даст, - соглашались другие.
     Когда Анисимов   подготовлял   волокушу,   чтобы  отправиться  на
переднюю линию, к упряжке подошел боец и спросил:
     - А что, товарищ, на Центральном вам не приходилось бывать?
     - Не бывал, - ответил вожатый.
     Солдат погладил Малыша.
     - Вот такой же песик был в упряжке, что меня из-под огня раненого
вывез. От верной смерти спасли. Имечко только не знаю. Очень похож...
     Он достал из мешка кусок сыру и,  разрезав его на  четыре  части,
дал собакам.

                            Глава восьмая
                      ПАТРОНЫ ДОСТАВЛЕНЫ ВОВРЕМЯ

     Теперь Анисимов ежедневно  выводил  свою  упряжку  на  поле  боя.
Сражения  на этом участке длились уже вторую неделю.  Даже по ночам не
прекращалась стрельба.  В  густую  черноту  неба  врезались  хвостатые
разноцветные ракеты.
     Пядь за пядью,  высоту за высотой,  деревню за деревней  отбивали
наши войска у врага.
     Малыш привык к разрывам мин и снарядов.  При взрыве он  мгновенно
приникал   к   земле,   чутко   вслушиваясь   в  медлительный  посвист
смертоносного металла.  Он не ждал команды "ползи",  сам  инстинктивно
чувствуя опасность. У опытной Юнты он научился выбирать в пути укрытия
- бугры и ложбинки,  воронки от  снарядов  и  оставленные  пехотинцами
стрелковые ячейки.
     Ранним утром стрелковая  рота  начала  наступление  на  небольшую
деревушку,  расположенную  на высоком берегу озера.  Пулеметный расчет
сержанта Русакова  находился  на  левом  фланге  и  поддерживал  огнем
наступление.
     Меняя огневые  позиции,  пулеметчики  скрытно   продвигались   по
берегу.  На  лед  выйти  было  невозможно.  Все  озеро простреливалось
вражескими пулеметами.
     Остервенело били  немецкие  минометы  и  задерживали  наступление
стрелковой роты.  Полоса  разрывов  мин  стала,  словно  стена,  перед
советскими  пехотинцами.  Неожиданно  немцы  на левом фланге перешли в
контратаку.  Они тоже использовали  кустарники  и  складки  на  берегу
озера. Стойко сражался расчет сержанта Русакова.
     Но немцы наседали.  У Русакова в кожухе пулемета  вскипела  вода.
Позади,  за огневой позицией,  в укрытии метался в бреду тяжелораненый
ефрейтор Бочаров - первый номер.  Командир отделения  сержант  Русаков
сам лежал у пулемета.
     "Выстоять!" - одна мысль  владела  в  этот  момент  сержантом.  В
окаменевшем  лице,  в  слитых  с  рукоятками  пулемета руках,  во всем
напряжении тела было одно:  выстоять! Разве не об этом же думал сейчас
и второй номер пулеметного расчета!
     Но патроны были на исходе. И это означало приближение конца.
     Пулеметная лента  судорожно  гнала  патроны в приемник.  И каждый
патрон словно отсчитывал дольку оставшейся жизни.
     Должно быть, подносчик Семенов, отправившийся на патронный пункт,
погиб.
     Оставалась одна, последняя лента.
     Русаков - фронтовик с  первых  дней  войны  -  хорошо  знал  цену
последней ленты, последней винтовочной обоймы, последнего пистолетного
патрона.
     Фашисты надолго   залегли.   Они  выжидали  того  тягчайшего  для
советских пулеметчиков момента, когда прогремит последний выстрел. Они
старались   вызвать   напрасный   огонь.   Но   Русаков   был  опытным
пулеметчиком. Он рассчитывал и берег каждый патрон.
     Между тем,   когда   пулеметный   расчет  Русакова  отбивался  от
разъяренных фашистов,  патроноподносчик Семенов подползал к патронному
пункту.  Он попал в полосу минометного огня. Осколки располосовали его
ватированную куртку.  Широкий след крови тянулся далеко позади.  Кровь
заливала  валенок,  набухло  кровью  белье.  А Семенов полз и полз.  С
каждой минутой он  все  больше  ослабевал.  На  мгновение  он  потерял
сознание.  Но сразу же очнулся,  даже приподнялся, пытаясь вскочить на
ноги.  Острая боль в ноге и слабость от потери крови  уложили  его  на
снег.
     В этот момент его заметили.
     - Скорее патроны расчету! - прошептал он.
     И вот впервые на волокушу упряжки Анисимова были уложены  плоские
коробки с пулеметными лентами.
     Собаки стремительно пронеслись через открытое поле и оказались на
берегу озера.  Низко пригибаясь,  укрываясь за кустарниками,  Анисимов
бежал впереди упряжки.  Лыжи ежеминутно натыкались на  кочки.  Вожатый
сбросил лыжи и,  проваливаясь по колено в снежные сугробы и задыхаясь,
продолжал бежать.
     Волокуша прыгала   на   кочках,   громыхая   наскоро   уложенными
коробками.
     Анисимова поразила тишина. Неужели пулеметчики погибли?
     Он побежал еще быстрее. Неожиданно слева дробно застучал пулемет.
Пули просвистели совсем близко.
     Анисимов упал. Приникли к земле и собаки.
     - Сюда! - услышал Анисимов.
     Только сейчас он заметил пулеметчиков. Длинная пулеметная очередь
нарушила  тишину.  Это Русаков,  узнавший о привезенных патронах,  вне
себя от радости,  погнал без перерыва остатки теперь уже не  последней
ленты.
     Немцы попытались пойти в  атаку  на  огневую  позицию  станкового
пулемета, но не выдержали огня и снова залегли.
     - Попробовали! - злорадно закричал Русаков.- Рано радовались!
     Собаки лежали  в  кустах,  пережидая,  когда вожатый позовет их в
обратный путь. Малыш слизывал с веток чистый затвердевший снег.
     Прошло минут двадцать, может быть, полчаса.
     Вдруг справа на озере раздалось раскатистое "ура".
     - Ура-а! - закричал Русаков.
     Немцы побежали.  И  снова  над  озером,  над  берегом  и   лесами
рассыпался горох длинной очереди русаковского пулемета.
     Анисимов видел,  как бойцы,  преодолев по  льду  озеро,  занимали
деревню. Сильный ветер дул на озеро, и трескотня пулеметов, винтовок и
автоматов была едва уловимой.
     Сержант Русаков все еще лежал у пулемета. Немцы поспешно и далеко
отошли, боясь остаться отрезанными от своей роты, выбитой из деревни.
     Наконец сержант поднялся и вздохнул:
     - Все!
     Потом он подошел к упряжке.
     - Спасли,  дорогие мои,  - проговорил он и обхватил  Юнту.  Потом
прижал  к  себе  Малыша,  тряхнул  ему  лапу  и  чмокнул в нос.  Малыш
удивленно смотрел на сержанта, ласково гладившего собак.
     - Еще три минутки - и патроны закончились бы!
     Сержант лег на снег, усталый, с серым от копоти лицом.
     Тем временем  Анисимов  с помощью другого солдата уложил раненого
ефрейтора на волокушу.
     Собаки вскочили.
     - Ложись! - приказал Анисимов. - Нужно перекурить.
     Он достал  коробку  с  табаком.  Предложил  сержанту.  Все вместе
закурили.  И казалось,  люди присели лишь для  того,  чтобы  отдохнуть
после  длительного  перехода,  как  будто  и не было тех минут,  когда
смерть  висела  над  их  головами.  Только  окровавленный  снег,  кучи
почерневших гильз да несколько трупов немцев вдали напоминали о бое.
     Потом Анисимов встал,  накинул на плечо лямку от лыжной установки
с пулеметом и крикнул собакам:
     - Вперед!

                            Глава девятая
                                ВОЖАК

     На поле боя от шальной пули погибла Юнта. Это была большая потеря
в подразделении.
     Место вожака  в  упряжке занял Малыш.  В новой должности он повел
себя уверенно,  по-хозяйски деловито. Если Юнта влияла на других собак
своим  примером  и  прилежанием,  то  новый  вожак  сразу  же  проявил
требовательность.  Он недовольно ворчал, когда упряжка задерживалась в
пути.  Сам Малыш всегда тянул лодочку с таким усердием,  что остальным
собакам невольно приходилось следовать его примеру.
     Но новый  член  упряжки Тобик не отличался трудолюбием.  Он мог в
пути неожиданно рвануться в сторону,  чтобы облаять  встречную  машину
или  совершить  еще  какой-нибудь недопустимый проступок.  Он не любил
ползать и часто не слушался вожатого.
     Словом, Тобик оказался недисциплинированной собакой. А не следует
забывать,  что он находился в подразделении ездовых военных собак, где
дисциплина  превыше  всего.  Поэтому  ослушание  Тобика,  конечно,  не
оставалось безнаказанным.
     Однажды Малыш   изрядно  потрепал  Тобика,  когда  тот  попытался
сорваться с  потяга,  чтобы  схватить  перебежавшего  дорогу  шального
зайца. По его вине волокуша чуть было не перевернулась.
     Анисимов никогда не позволял собакам драться.  Но на этот раз  он
ни слова не сказал Малышу. Слишком недостойным было поведение Тобика.
     Однако Тобик  не  исправлялся,  и  Анисимов   доложил   командиру
подразделения. Командир обещал дать замену.
     Между тем из-за недисциплинированности  Тобика  Малыш  нервничал.
Тобик, кроме всего прочего, оказался задирой. Однажды он набросился на
Жука и в клочья разорвал его маскировочный халат.
     Малыш и  Снежок  вступились  за  товарища.  Только  вмешательство
Анисимова спасло забияку от расправы.
     Вожатый ожидал,  когда Тобик будет заменен.  Очевидно,  его нужно
было использовать на другом деле.  Ленивый, злой, для работы в упряжке
он не годился.
     Но вскоре Тобик за свою недисциплинированность дорого поплатился.
Упряжка  вывозила  раненых  с поля боя.  Попав под минометный обстрел,
собаки по команде вожатого залегли  и  зарылись  в  снег.  Лишь  Тобик
продолжал прыгать, стараясь сорвать потяг.
     - Ложись! - снова приказал Анисимов.
     Тобик прилег  и  с  яростью  начал зубами рвать ремень.  Потом он
внезапно вскочил.  В этот момент взрыв мины  сбил  его.  Один  осколок
попал  ему в голову.  Была перебита также задняя лапа.  Тобик отчаянно
визжал. Он попробовал привстать, но тут же свалился.
     Хотя Тобик и был нарушителем дисциплины, все же Анисимов искренне
жалел его.
     - Из-за  баловства  пропал,  -  сокрушенно  сказал он,  передавая
Тобика ветеринарному врачу. - У других собак даже царапинки нет.
     Несколько дней  в  упряжке  работали  три  собаки,  затем вожатый
привел Шарика.
     Шарик -  простодушный,  неказистый дворняга - в упряжке,  вопреки
всяким ожиданиям,  показывал необычайные способности.  Он  был  хорошо
выдрессирован, умело ползал и тянул волокушу из всех сил.
     - Клад - не собака,  - хвалил Шарика  Анисимов,  -  быть  бы  ему
вожаком, если бы не Малыш. А смотрите, какой невидный!

                            Глава десятая
                             В ТЫЛ ВРАГА

     Маленький отряд из трех собачьих упряжек отправился в  далекий  и
опасный  путь.  Нужно было пройти свыше двухсот километров и доставить
боеприпасы подразделению,  действующему  во  вражеском  тылу.
     Лодочки снова были заменены нартами.
     Впереди шла упряжка Анисимова. Теперь в подразделении как-то само
собой определилось, что Малыш - наиболее опытный и надежный вожак.
     По этим дорогам,  вернее по этому бездорожью,  не  пробралась  бы
самая  выносливая  лошадь.  Недаром  трудное задание было возложено на
собачьи упряжки.
     Линию фронта  переходили  глубокой ночью,  совершив далекий обход
немецких позиций и гарнизонов.
     Казалось, собаки  плыли  в  снежных  сугробах.  Иногда из рыхлого
снега были видны лишь одни их головы.  Когда  удавалось  вырваться  из
глубокого снега, собаки встряхивались и поднимали облака снежной пыли.
Потом появились заросли кустарников, кочки - все, что могло затруднить
движение упряжек.
     Вожатые шли на лыжах,  но и на их долю доставалось немало тягот и
лишений.  И  хотя Анисимов был выносливым человеком и бывалым вожатым,
он в первый же день понял,  что путь будет труднее, чем предполагали в
подразделении.
     Впрочем, вожатые не унывали и,  конечно, не жаловались. Настоящие
трудности были еще впереди.
     Первый привал был коротким.  Остановились только,  чтобы  утолить
голод. Спустя час упряжки уже продолжали путь.
     Лишь к вечеру второго дня Анисимов отдал приказание остановиться.
Укрывшись в густом лесу, экспедиция расположилась на длительный отдых.
Разводить костер было нельзя,  а потому ужин бойцов состоял из  сухого
пайка.
     Собаки по привычке зарылись  в  снег.  Освобожденные  от  потяга,
усталые, они не отходили от нарт.
     Бойцы дежурили поочередно.  В лесу было тихо.  Снег  на  деревьях
отяжелел, и иногда целые глыбы его срывались и шумно падали вниз.
     Ночевка на снегу под открытым небом была  для  Малыша  привычной.
Утомленный,  он опал спокойно,  но чутко. Когда Анисимов приподнялся и
тихо заговорил с дежурившим Ильинским, Малыш тотчас вскочил.
     Рассвет был  еще  таким  слабым,  что  даже  близкие  деревья  не
приобрели четких очертаний.
     Не нарушая   лесной  тишины,  упряжки  снова  пустились  в  путь.
Медлительный рассвет  еще  более  задерживался  сплошной  облачностью.
Посыпался мягкий снег.
     В полдень экспедиция переправилась через речку.  У берегов ее  на
льду  выступила  вода,  и  собаки  изрядно  вымокли и выбились из сил,
вытаскивая отягощенные грузом нарты. Но отдыхать было нельзя. Недалеко
раскинулась   деревня.   Пришлось   ее  обходить,  чтобы  остаться  не
обнаруженными.
     Лесные рощи   чередовались   с   широкими  полянами.  Приходилось
проявлять особенную осторожность.  Впереди шел дозорный,  он то и дело
останавливался и подавал сигнал старшему вожатому: "Путь свободен".
     - Малыш, вперед! - командовал Анисимов.
     Так медленно,  далеко обходя деревни, пробирались упряжки к своей
цели.
     Конечно, ни  Малыш,  ни  другие  собаки  не  знали  всего  о  той
опасности,  какая могла им  встретиться  каждую  минуту.  Но  движение
впереди  дозорного,  разговор  вожатых  вполголоса и часто упоминаемое
слово "немец" - все это  заставляло  собак  держаться  настороженно  и
очень послушно.
     В назначенный  день  экспедиция  достигла   условленного   места.
Неизвестно откуда появился лейтенант с двумя бойцами.
     Анисимов передал лейтенанту пакет.  Боеприпасы были  выгружены  в
лесу, в укромном месте.
     Трехдневный переход утомил людей.  А впереди им еще предстоял  не
менее  трудный  обратный  путь.  Но  задание было выполнено,  и потому
вожатые чувствовали себя превосходно.
     Настроение людей передавалось собакам, хотя, несмотря на привычку
к переходам и выносливость, они сильно утомились. Все животные заметно
похудели, на отдыхе они совсем не играли, тяжелый марш словно отнял их
обычную резвость.  Стоило лишь одному из вожатых подняться, как собаки
настораживались.
     Решено было тронуться в путь перед рассветом. Но в полночь явился
связной от лейтенанта.
     Немцы обнаружили местонахождение советских бойцов  и  предприняли
облаву.
     Нужно было немедленно уходить из этого района.  Так, не отдохнув,
экспедиция была вынуждена сняться с места.

                          Глава одиннадцатая
                          В ТРУДНЫХ УСЛОВИЯХ

     Ночь стояла  спокойная.  В  небе  мерцали  бесчисленные   звезды.
Всходила луна. Это больше всего беспокоило Анисимова. В случае встречи
с врагом трудно было от него укрыться.
     И встреча  произошла.  Вначале  стали беспокоиться собаки.  Малыш
часто  вытягивал  морду,  дважды   останавливался.   Шерсть   на   нем
приподнималась.  Наконец он злобно заворчал и даже бросился в сторону.
Случай   исключительный,    особенно    для    такого    опытного    и
дисциплинированного вожака,  каким был Малыш. Конечно, птица, заяц или
какой-нибудь другой зверек никогда не  заставили  бы  вожака  нарушить
порядок   движения.   Несомненно,   поблизости  находились  не  просто
безобидные  лесные  обитатели.  Тут  был  враг.  Это  сразу  же  понял
Анисимов.
     Между тем дозорный Рухлов до сих пор  ничего  подозрительного  не
обнаружил.
     Тогда Анисимов  с  автоматом  наготове  выдвинулся  в  сторону  и
углубился в лес.
     Так он прошел около двух  километров  и  решил  повернуть,  чтобы
сблизиться с упряжками. Неожиданная автоматная очередь словно толкнула
его в снег. Он залег, сам готовый открыть огонь.
     Но упряжки  могли уйти далеко.  Укрываясь в кустарниках,  вожатый
пополз. Потом двигался, пригибаясь.
     Едва он   успел  нагнать  нарты,  как  новая  очередь  автоматных
выстрелов нарушила тишину.
     - Малыш, вперед! Вперед! - крикнул Анисимов.
     Собаки помчались изо всех сил.
     Началась погоня.  Пули  хлестали  по ветвям,  сбивая снег и хвою.
Бежать  было  трудно.  Лыжи  натыкались  на  кочки.   Нарты   прыгали,
зарывались в снег и грозили каждую минуту перевернуться.
     Принять бой  было  нельзя,  хотя  преследующих,  судя  по  редкой
стрельбе, было немного. Но к ним могла подоспеть помощь.
     Оторваться от преследователей - вот о чем думал Анисимов.  Но  на
каждом  шагу  упряжки  могли  наскочить  на  засаду  или  на  немецкий
гарнизон.
     Опасаясь этого,  Анисимов приказал повернуть вправо и углубляться
в лесную глушь.
     Вскоре замолкли последние выстрелы. Было уже совсем светло.
     Измученные гонкой, собаки едва передвигались.
     Упряжки отклонились  от  своего направления.  Между тем удлинение
пути беспокоило Анисимова. Продовольствие у экспедиции было на исходе.
     Два дня  вел  Анисимов  упряжки,  выискивая  скрытный  путь между
деревнями и немецкими гарнизонами.  Приходилось отклоняться все больше
в сторону, а до линии фронта оставалось еще далеко.
     Дневная норма продовольствия была сокращена.
     Собаки тоже теперь получали уменьшенный паек,  но они по-прежнему
с упорством и рвением тянули нарты.
     На третью  ночь  поднялась  пурга.  Захваченные  в пути,  упряжки
остановились в мелколесье,  которое  совсем  не  защищало  от  снежной
кутерьмы   и   от   холодного,  резкого  ветра.  Весь  следующий  день
неистовствовала метель.  Двигаться было невозможно.  И хотя экспедиция
оставалась на месте, ни люди, ни собаки не чувствовали отдыха.
     Собак мучил голод.  Никогда еще Малыш не знал настоящего  голода,
такого голода, с которым приходят истощение и потеря сил.
     К вечеру,  когда ветер ослаб,  Анисимов выдал по последней порции
продовольствия. Снова упряжки выстроились в походную колонну.
     Две ночи и два дня еще двигались бойцы со своими упряжками. Голод
изнурил  собак.  Даже  пустые  нарты  они едва могли стронуть с места.
Выбившись из сил,  Снежок упал на подъеме и поднялся  лишь  с  помощью
Анисимова. Вожатый освободил измученную собаку от ремней.
     На одной из стоянок из третьей упряжки пропал Джек.  Он  появился
лишь  тогда,  когда  упряжки уже были готовы к движению.  В зубах Джек
держал остатки какой-то лесной птицы.
     Остальные собаки упряжки бросились к Джеку.  Дисциплина, порядок,
послушание - все,  чему учили их вожатые,  в этот момент было  забыто.
Началась свалка.
     Забеспокоились собаки и в других упряжках.  Только  вмешательство
Анисимова помогло уладить раздор.
     Нарты были поломаны. Пришлось их бросить.
     Конечно, Джеку  досталось  за  его проступок.  Он плелся теперь в
упряжке Анисимова и, очевидно, сожалел о происшедшем. Кроме того, он с
опаской  поглядывал на Малыша,  который,  как было известно,  не любил
самовольных и непослушных собак.
     Вечером дозорный  неожиданно  услышал  окрик  часового.  Это  был
сторожевой пост одной нашей части.

                          Глава двенадцатая
                            ОДИН В УПРЯЖКЕ

     После возвращения   из  похода  собакам  был  дан  отдых.  Быстро
восстанавливались силы.  Несколько дней  оказалось  достаточно,  чтобы
даже  Снежок  стал выглядеть почти совсем нормально.  Шерсть его снова
стала  гладкой  и  белоснежной.  Глаза  смотрели  весело,  по-прежнему
задорно.
     От безделья собаки затевали игры,  гонялись  друг  за  другом  и,
видимо, чувствовали себя превосходно.
     Но война  продолжалась.  И  нужно  было  работать  -   перевозить
раненых,   доставлять   боеприпасы,   нести  боевую  службу.  Анисимов
подготовил волокушу и отремонтировал упряжь.
     Малыш заметил  вытащенную  лодочку первым и немедленно бросился к
ней. Он обежал вокруг волокуши, обнюхал ее и потом с готовностью встал
на свое место, ожидая, когда вожатый займется запряжкой. Жук, Снежок и
Шарик, по примеру вожака, тоже охотно и покорно встали в строй.
     - Команды не было, - сказал Анисимов, засмеявшись. - Разойдись!
     Но Малыш настойчиво повизгивал. Он соскучился без дела и требовал
работы.
     На первый раз упряжка Анисимова совершила небольшой рейс.  Но  на
следующий день уже началась настоящая работа.  И собаки были довольны,
они тянули с необычайным пылом.
     Был на  исходе  март.  В  теплых  порывах  ветра,  в  сгущающейся
голубизне неба чувствовалось приближение весны.
     В тот  день  упряжка  долго  ожидала  приказания  отправиться  на
передовую с боеприпасами. Наконец приказание было получено.
     Дважды упряжка   приближалась   к  огневым  рубежам  наступающего
взвода.  На третий раз  пробираться  стало  труднее.  Взвод  прикрывал
открытый  фланг,  быстро маневрировал и теперь выдвинулся вперед.  Под
жестоким огнем противника бойцы залегли.
     Собаки ползком тащили волокушу,  нагруженную патронами.  Впереди,
не поднимая  головы,  по-пластунски  двигался  Анисимов.  Он  на  слух
определял  отставание  упряжки  и приглушенным голосом изредка подавал
команду:
     - Вперед! Малыш, вперед!
     И Малыш,  цепляясь  за  наст,  напрягался  изо  всех  сил.  Слово
"вперед" было для него магическим, оно влекло его, заставляло работать
мускулы и забывать усталость.
     У разрушенной  траншеи  Анисимов остановил упряжку.  Здесь лежали
раненые командир взвода и два солдата.
     К траншее подползли подносчики патронов.  Они забрали из волокуши
коробки и отправились обратно - ползком по полю.  Рвущиеся мины высоко
вздымали перемешанный с землей снег.
     Первым на волокушу был положен командир взвода.  Ему  требовалась
немедленная операция.
     Снова команда "Вперед!". И снова четвероногие труженики двинулись
в  путь.  Несколько  минут  назад они спешили,  чтобы доставить бойцам
патроны.  Теперь они спешили,  чтобы вовремя  привезти  тяжелораненого
командира в госпиталь, чтобы спасти ему жизнь.
     Шум боя остался  позади,  но  до  медицинского  пункта  было  еще
далеко.  Командир  взвода  лежал без сознания.  Он был совсем молодой.
Лицо его побледнело от страданий и усталости.
     Теперь Анисимов   поднялся  и  помогал  собакам.  Он  придерживал
волокушу на склонах и буграх.  Он тоже устал, может быть, с непривычки
после  длительного отдыха,  а может быть,  этот дань был действительно
необычайно напряженным.  Почему он устал, об этом не смог бы сказать и
сам вожатый.
     Собаки тоже поднялись и торопились везти лодочку.
     Вдруг вверху  послышался  знакомый  свист.  Вал  минных  разрывов
закрыл лежащую впереди местность.  Пулеметная стрельба усилилась.  Над
упряжкой ныли, визжали, посвистывали мины.
     Почувствовав опасность, собаки прилегли. Анисимов глазами поискал
укрытие, но ничего подходящего не увидел. Он побежал в сторону, за ним
вскочили собаки.
     Нужно было  перебраться через разрушенную железнодорожную насыпь.
Может   быть,   там   найдется   местечко,   где   удастся   переждать
артиллерийско-минометный  обстрел.  Очевидно,  противник  готовился  к
контратаке.
     На нашей стороне тоже ожила артиллерия. Высоко над упряжкой царил
невообразимый тревожный хаос. Вокруг все ревело, стонало, ухало.
     Пожалуй, в  такую  переделку  Анисимову  никогда  не  приходилось
попадать.  Едва об этом подумал вожатый,  как в тот  же  момент  земля
круто пошла под ним вниз.  Он упал, может быть, сбитый волной, а может
быть, по инстинкту самосохранения. Но боли не чувствовалось.
     Впрочем, первая  мысль  у  него  была  не  о  себе,  а  о раненом
командире и о своих питомцах,  о своей упряжке.  Еще не  успев  ничего
разглядеть среди дыма и клубящегося снега, он услышал жалобный собачий
стон и взвизгивания.
     Анисимов хотел  встать  и не мог.  Только сейчас он заметил,  что
брюки на колене разорваны,  и ощутил острую боль в ноге.  Он пополз  к
упряжке,  и то, что он увидел, заставило его на секунду закрыть глаза.
Неужели это действительность?
     На черном от крови снегу распластался бездыханный Жук.  Живот его
был разорван, и только кровь и снег скрывали огромную страшную рану.
     Невдалеке от  Жука лежал Снежок.  Его блестящая белая шерсть даже
не была запачкана кровью.  Должно быть,  осколок ударил ему в  голову.
Запутавшись в ремнях,  извивался на снегу Шарик.  У него были перебиты
передние лапы.
     И только  Малыш  молча  смотрел  на  вожатого,  не  понимая,  что
случилось. Из разорванного уха, заливая морду, сочилась кровь.
     Носовая часть волокуши была раздроблена. Анисимов перерезал ремни
и освободил Шарика. Собака вскочила и тут же упала, зарывшись мордой в
снег.
     Вожатый работал  лежа.  Он  перевязал  разбитые  лапы  Шарика   и
осторожно уложил собаку в лодочку, к ногам раненого лейтенанта. Собака
не противилась и с благодарностью тоскливо смотрела на вожатого.
     - Малыш,  ко  мне!  -  тихо  сказал Анисимов,  испытующе глядя на
вожака.
     Малыш с готовностью занял свое место у волокуши.  Анисимов связал
ремни. И, таким образом, в упряжке остался один вожак.
     Осилит ли?  Анисимов  уперся  в  заднюю  часть лодочки и привычно
скомандовал:
     - Малыш, вперед!
     То, что раньше тащили четыре собаки,  сейчас  досталось  на  долю
одного Малыша.  Проваливаясь в разрыхленном снегу, оставшийся одиноким
в упряжке, вожак натянул потяг. С помощью Анисимова он стронул лодочку
и   потащил.   Он  крутил  головой,  словно  стараясь  отмахнуться  от
назойливой мухи. То была боль кровоточащей раны.
     Никогда еще  Малышу  не  было  так тяжело.  Кровь заливала правый
глаз, и вожак им ничего не видел.
     Тело собаки вытянулось,  шерсть на животе касалась земли.  Тяжело
дыша,  высунув  язык,  Малыш  напрягал  все  силы,  короткими   шагами
продвигаясь   вперед.   Силой  своих  мускулов  он  словно  вырывал  у
невидимого  противника  каждый  сантиметр  пути.  Тяжелое  и   упорное
движение действительно походило на борьбу.  Казалось, даже зубы Малыша
участвуют в этой борьбе.
     Но как  ни  тихо  двигался  Малыш,  за  ним  все  же  Анисимов не
поспевал.  Нога одеревенела,  и вожатому приходилось  ползти,  работая
только  руками.  Иногда  ему  удавалось дотянуться рукой до волокуши и
подтолкнуть ее, и тем облегчить работу выбившегося из сил Малыша.
     Огневой вал  отошел  в  сторону.  Но  потрясающие  землю  разрывы
снарядов все еще слышались.
     Так двигались они - медленно, но с необычайным упорством.
     Их нашли  санитары  невдалеке  от  медицинского  пункта.  Вожатый
отстал  и  лежал,  потеряв  сознание,  уронив голову в снег.  Волокуша
застряла у разбитой сосны. Собака выла и в ярости рвала зубами колючие
хвойные ветви, тщетно пытаясь вырвать лодочку из ловушки.

                          Глава тринадцатая
                      "С ФРОНТОВЫМ ПРИВЕТОМ..."

     Прошло много,  очень много времени с тех  пор,  как  лейтенант  и
красноармеец  увели  с собой Малыша.  Изредка почтальон приносил Игорю
письма. И тогда в квартире Жигаловых собирались ребята со всего дома.
     Это были  счастливые дни,  дни получения писем с фронта.  Вначале
Игорь читал их вслух,  а ребята молча слушали,  боясь  пошевелиться  и
испытывая  нетерпеливое любопытство.  Потом письма переходили из рук в
руки. Каждому хотелось подержать развернутый треугольник, собственными
глазами увидеть в нем имя Малыша, прочитать хотя бы одну строчку.
     Так ребята узнали о том,  что  Малыш  перевозит  раненых  бойцов,
доставляет патроны, что он уже стал вожаком собачьей упряжки.
     Но вот прошло три месяца, как было получено последнее письмо.
     Возвратившись домой   из   школы,   Игорь  каждый  день,  еще  не
раздевшись, спрашивал у матери:
     - Письмо пришло?
     И каждый раз мать отрицательно качала головой:
     - Только газета. Писем нет.
     Что же могло случиться с товарищем Анисимовым? Неужели он погиб в
бою?  Где-то теперь Малыш? Игорь тревожился, он так ждал того времени,
когда окончится война и когда Анисимов  вместе  с  Малышом  приедет  в
гости.
     Ребята написали два письма на фронт,  а ответа все не  было.  Они
собрались после школы у Игоря,  чтобы написать еще письмо, на этот раз
- командиру воинской части, где служил Анисимов.
     И вдруг - стук в дверь.  Ребята увлеклись и даже не подумали, что
это мог быть почтальон, а это он именно и был.
     Девушка с  сумкой,  туго  набитой газетами и письмами,  подошла к
столу. Это предвещало что-то интересное. Обычно почтальон не заходил в
квартиру, а опускал письма в ящик, висевший у входа.
     Девушка раскрыла толстую разграфленную книжку и сказала:
     - Распишитесь.
     Да, это было письмо,  и не простое, а заказное. Не треугольник, а
настоящий конверт.
     Расписывался Игорь сам,  потому что письмо было  адресовано  ему.
Дрожа от волнения, он нерешительно взял карандаш. В самом деле, не так
уж часто мальчикам приходится расписываться,  да еще в такой  солидной
книге.  Игорь знал, что ребята невероятно завидуют такому неожиданному
счастью.  Волнуясь, он написал фамилию криво, так, что буквы залезли в
другую  графу.  Он  даже  испугался.  Но девушка-почтальон улыбнулась,
подала ему конверт и ушла.
     Осторожно оборвав  кромку  конверта,  Игорь вытащил листок бумаги
и... фотографию.
     Ребята только ахнули от восторга.
     Какое это было великолепие!  У  заснеженной  могучей  ели  стояла
четверка собак,  запряженная в маленькую лодочку. Тут же стоял солдат,
конечно, не кто иной, как Анисимов.
     Игорь сразу узнал и Малыша. Вожак стоял смирно, повернув голову в
сторону фотографа.  Сейчас со снимка он спокойно и весело  смотрел  на
ребят.
     А потом ребята все вместе читали письмо.
     "Дорогой Игорь,  дорогие ребята,  - писал Анисимов. - Посылаю вам
фотокарточку.  Я снят со своей упряжкой.  Тут и  ваш  Малыш  и  с  ним
Снежок,  Жук и Шарик.  Я давно не писал, потому что с упряжкой ходил в
тыл к немцам.  А потом произошло большое несчастье  -  погибли  Жук  и
Снежок.  Шарик тяжело ранен.  Малыш жив,  ему только немного повредило
ухо.  Я тоже  тогда  был  ранен  и  теперь  лежу  в  госпитале.  Когда
поправлюсь - опять поеду на фронт, в свою часть. Опять с вашим Малышом
будем спасать раненых.  А вот когда кончится война, обязательно вместе
с  ним  приедем  к  вам  погостить.  Спасибо  за приглашение и еще раз
спасибо за Малыша.  Он очень умный,  послушный и трудолюбивый пес.  До
свидания, дорогие ребята, жду вашего письма.
                              С фронтовым приветом       Ф. Анисимов".
     Ребята торжествовали.  Весь  вечер  они рассматривали фотографию,
перечитывали письмо и все вместе сочиняли ответ.

                         Глава четырнадцатая
                          ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ!

     Только через   месяц   встретились   вожатый   Анисимов  и  вожак
знаменитой санитарной упряжки Малыш.
     Встреча произошла  в  саду,  у  госпиталя,  в  маленьком  городе,
недавно освобожденном от немцев. Малыша привел Ильинский.
     Стояли последние    дни    апреля.   Весна   вела   стремительное
наступление.  Река взломала лед и с  шумом  свободно  несла  его  мимо
города. На необозримом чистом небе откуда-то появилось легкое, пуховое
облачко.  Оно плыло в одиночестве,  медлительное и важное, как лебедь.
Иногда  над городом появлялись птицы.  Они летели высоко-высоко,  и их
непрерывный дорожный разговор был чуть слышен.
     Анисимов вышел,  опираясь  на  костыль.  Он  огляделся и,  увидев
Ильинского, подпрыгивая, бросился к нему.
     Малыш издали не сразу узнал вожатого.  Синий халат, костыль - все
это было необычным.  Но зато он узнал голос,  когда Анисимов  окликнул
его.
     Вожак сорвался с места и в два прыжка оказался рядом  с  вожатым.
Костыль упал.  Анисимов наклонился и обнял своего преданного друга. Он
долго гладил и ласкал собаку,  а Малыш покорно сидел  и  повеселевшими
глазами  смотрел  на  вожатого.  Иногда  под  шерстью  вожака  заметно
пробегала дрожь  -  признак  нетерпеливости.  Казалось,  вожак  ожидал
привычной  команды  "Малыш,  вперед!" И так как Анисимов молчал и,  не
переставая,  поглаживал блестящую шерсть собаки, глаза Малыша выражали
недоумение.
     - Как он скучал  по  тебе!  -  сказал  Ильинский.  -  Теперь  нас
переводят  на  другой  участок.  А  работать  еще  долго  не придется.
Наверное, к тому времени и ты будешь с нами.
     - Да, обязательно буду, - задумчиво ответил Анисимов.
     Нужно было расставаться.  Друзья молчали. Должно быть, они думали
о своей любимой,  но и опасной работе,  о товарищах, продвигающихся на
запад, о дружных упряжках четвероногих тружеников.
     Рядом с  госпиталем возвышался опутанный лесами большой дом.  Шел
восстановительный ремонт.  Слышались удары молотков  о  кирпич,  шумно
сыпался щебень.  Прогудела перед воротами машина, нагруженная досками.
Напевая песенку,  торопливо  прошел  стекольщик.  Солнце  метало  свои
отблески в щели его большого ящика.
     Возрождалась жизнь полуразрушенного города.
     - Пора,  -  сказал Ильинский,  поднимаясь.  - Поправляйся,  будем
ждать.
     Они вместе вышли из садика.
     - Да, - вспомнил Анисимов, - сдай это письмо на почту.
     Он подал товарищу конверт, на котором после адреса было написано:
     "Тов. Игорю Жигалову"
     - До свидания! Скоро увидимся.
     - Скоро.
     Анисимов погладил Малыша.
     Но когда он пошел к подъезду госпиталя, Малыш бросился за ним.
     - Назад! - крикнул Анисимов.
     И кажется,  в первый раз  Малыш  ослушался  своего  вожатого.  Он
остановился,   но  не  повернул  назад.  Глаза  умоляюще  смотрели  на
Анисимова, в них застыла настойчивая просьба оставить.
     "Милый, хороший мой Малыш!" - Анисимов не выдержал и наклонился к
собаке.  Он захватил красивую собачью голову  обеими  руками  и  долго
смотрел в глаза животного,  полные мольбы и преданности. Казалось, эти
умные глаза говорили:  "Ты  забыл  о  тех  временам,  когда  я  честно
работал.  Поедем  туда,  я  буду еще больше работать.  Снова выйдем на
заснеженные поля, и пусть рвутся снаряды, воют мины, жужжат пули, - мы
не оставим на поле ни одного раненого бойца".
     - Нельзя,  Малыш, нельзя, - тихо сказал Анисимов, словно угадывая
просьбу вожака.
     Подошел Ильинский и взял Малыша  за  ошейник.  Собака  недовольно
заворчала.  Тогда  Анисимов силой повернул Малыша от себя и дрогнувшим
голосом сказал:
     - Малыш, вперед!
     Опустив большую  красивую  голову,  вожак  нехотя  потянулся   за
Ильинским.  Анисимов  долго смотрел им вслед и думал о том,  что через
месяц он снова вернется  на  передовую  и  снова  поведет  упряжку  на
спасение раненых.  Как прежде,  он проверит упряжь,  обласкает собак и
крикнет веселым голосом своему любимцу, вожаку санитарной упряжки:
     - Малыш, вперед!



    Евгений Степанович Коковин.
    Экипаж боцмана рябова


     OCR: Андрей из Архангельска (emercom@dvinaland.ru)


                               повесть

                   (Сборник "Гостья из Заполярья")
                         "Детская литература"
                             Москва 1980

                                           Моим юным друзьям -
                                           Игорю, Оле и Инге

                 Где потомки знаменитого кормчего?..

     Великие даты  нужно  запоминать  и  записывать.  Потом  их  будут
высекать на мраморе и граните, бережно хранить в истории.
     Руководствуясь этой мудрой мыслью, школьник Вяча Полянкин записал
в  своей  новенькой книжке-блокноте:  "1973 года июня 7-го в 2 часа 25
минут  пополудни  на  острове   Соломбала   произошла   знаменательная
встреча..."
     За три  дня  до  этой   записи   отец   подарил   Вяче   отличную
книжку-блокнот  в  голубой обложке.  Три дня книжка оставалась чистой,
если  не  считать  имени  и  фамилии  ее  владельца,   каллиграфически
начертанных в правом верхнем углу на первой странице.
     В школьном  дневнике  и  тетрадях  ученика  Вячеслава   Полянкина
отметки были самые разнообразные. По всем предметам, кроме истории. По
истории у него всегда сияли твердые и гордые пятерки.  Они  не  просто
сияли в журнале, они сияли на всю школу, потому что от первоклассников
до директора все знали:  Полянкин влюблен в  историю.  А  одноклассник
Сережка  Зноев  насмешливо  называл  Вячу летописцем Нестором.  Сам-то
Сережка о Несторе знал лишь понаслышке.  И  вообще,  по  мнению  Вячи,
Зноев был из тех людей,  которые думают,  что вся история берет начало
со дня их рождения.
     Кто знает,  рассуждал  Вяча  Полянкин,  не сделай я такую запись,
может  быть,  произошла  бы   непоправимая   ошибка,   непростительное
упущение.  Тогда  лет  через  триста  или  пятьсот  люди  читали  бы в
энциклопедиях об этом  событии:  "Дата  встречи  неизв."  (это  значит
"неизвестна") или: "ок. (это значит "около") 1950-2000 гг.".
     Вот, например,  упоминается в нынешней энциклопедии  какой-нибудь
древний философ,  ученый,  полководец, зодчий или стихотворец. И все в
энциклопедии о нем есть:  строил пирамиды,  храмы или крепости,  лепил
бюсты  полководцев,  изобретал  колесницы  и  камнеметательные машины,
совершал походы,  открывал новые земли  и  острова,  завоевывал  чужие
страны,  писал  оды и сонеты.  А когда родился,  умер или встретился с
другим великим, опять "неизв." или "ок.".
     Имя древнегреческого  математика  и  механика Архимеда сверкает в
мировой  истории.  Это  имя  знакомо  каждому  шестикласснику.  Законы
Архимеда живут тысячелетия.  Это он изобрел рычаг и сказал: "Дайте мне
точку опоры, и я сдвину Землю".
     Легенда гласит:  царь Гирон собрал много рабочих,  чтобы спустить
на воду большой корабль.  Но корабль был велик,  и рабочие  ничего  не
смогли сделать.  Появился Архимед и сказал:  "Вот тебе, владыка, конец
веревки.  Потяни ее!" Царь потянул за конец,  и корабль легко сошел на
воду.
     Тогда, более двух тысяч лет  назад,  это  показалось  невероятным
чудом.  А  сейчас  наш  шестиклассник усмехнется и скажет:  "Что ж тут
особенного!  Архимед изобрел полиспаст - систему блоков. Конец веревки
от этого полиспаста он и подал царю".
     Мы знаем законы Архимеда  и  часто  пользуемся  его  механизмами.
Велик был сиракузский ученый, а о его рождении и смерти в энциклопедии
написано:  "ок.  287-212 до н. э." (до н. э. означает "до нашей эры").
Люди  не  записали  даты,  и  потому  мы теперь точно не знаем,  когда
Архимед родился и когда в родном городе Сиракузах римляне его убили.
     Так рассуждал  школьник  Полянкин,  делая  первую  запись в новой
книжке 7 июня 1973 года.
     А вообще-то  день  7  июня  1973  года был самый обычный.  Солнце
взошло точно по календарю - в 3 часа 48 минут и  закатилось  тоже  без
опоздания - в 21 час 09 минут.
     В тот день рано утром  Вяча  Полянкин,  запыхавшись,  прибежал  к
своему другу Антоше Прилучному и закричал:
     - Эврика!
     Известно, что это слово прокричал Архимед, открыв свой знаменитый
закон. Слово означало "нашел", "открыл".
     Вяча потрясал какой-то газетой и еще раз ликующе крикнул:
     - Эврика, Антон! Эврика!
     - Что   ты   открыл?   -   спросил   всегда  спокойный  и  всегда
уравновешенный Антон. - Что ты нашел?
     Антоша был   занят   конструированием  радиоприемника  совершенно
нового типа,  и вторжение Полянкина его сейчас совсем  не  обрадовало,
хотя они и были закадычными друзьями.
     Комната, в которой занимался  своим  делом  Антоша,  представляла
собой  что-то  среднее  между  мастерской,  корабельной  радиорубкой и
маленькой  электростанцией.  Ее  опутывали  разной  толщины  и  разных
расцветок  провода.  Небольшой  пульт  с  приборами и рубильниками был
укреплен на стене.  В углу стоял верстак  с  маленькими  параллельными
тисочками.   Над   верстаком,  тоже  на  стене,  в  аккуратном,  почти
симметричном порядке были развешаны слесарные и столярные инструменты.
Антоша был одержим техникой, изобретательством и конструированием.
     - Ну что?  - нетерпеливо переспросил он.  - Узнал,  когда родился
Наполеон?..
     - Сам  ты  Наполеона  -   огрызнулся   Вяча.   Наполеон   родился
пятнадцатого  августа  тысяча  семьсот шестьдесят девятого года.  А ты
посмотри!  Читай! Или нет, давай вместе почитаем. Ты знаешь, кто такой
Иван Рябов?
     - Еще бы не знать! Я здесь, в Архангельске, родился. Иван Рябов -
лодейный кормщик, который спас наш город.
     Антоша сел на диван  и  развернул  газету.  Вячеслав  пристроился
рядом.  И  друзья  прочитали  в газете о том,  что в ближайшее время в
Архангельск  выезжает  киносъемочная  группа  и  будет  снимать  новый
художественный  исторический  фильм  под  названием "Сказание об Иване
Рябове".
     Иван Рябов...
     В честь  Ивана  Рябова  назван  большой  океанский   корабль.   В
Архангельске  есть  улица  имени славного помора.  Здесь все жители от
мала до велика знают о подвиге отважного  русского  человека,  который
жил  у  Белого  моря  во  времена  Петра  Первого  и которого называют
северным Сусаниным.
     Тогда шла война со Швецией.  Вражеская эскадра вошла в Белое море
в надежде  захватить  Архангельск.  На  взморье  шведы  взяли  в  плен
молодого  русского  рыбака Ивана Рябова и под страхом смерти приказали
ему вести свои военные корабли по Северной Двине  к  городу.  Подумав,
отважный  и смекалистый помор согласился,  но повел чужеземные корабли
не по фарватеру,  а  посадил  их  на  мель  под  огонь  пушек  русской
Новодвинской  крепости.  В  бою  под  крепостью шведы потеряли фрегат,
большую яхту,  много оружия  и  знамена,  которые  оказались  трофеями
русских.  Потерпев поражение,  незадачливые захватчики позорно бежали.
Так,  благодаря бесстрашию простого русского помора,  был спасен город
Архангельск.
     Еще во время боя враги расстреляли на палубе Ивана Рябова  и  его
товарища Дмитрия Борисова.  Но Иван не был убит.  Раненный,  он упал и
притворился мертвым.  Покидая корабль, шведы не заметили этого, и Иван
Рябов после их бегства спасся.
     - Эх,  - вздохнул Вяча Полянкин, - вот знаем мы, когда Иван Рябов
совершил  свой  подвиг,  а когда он родился,  где и когда умер,  опять
"неизв.", как сказано в энциклопедии.
     Прочитав в  газете заметку о кинофильме,  мальчики долго молчали.
Потом они снова перечитали заметку.
     Наконец Антоша сказал:
     - Это же здорово! К нам приедут кинорежиссеры и кинооператоры.
     - И киноактеры,  добавил Вяча.  - Конечно, здорово! Я еще никогда
не видел, как снимают фильм.
     - Нужно узнать, когда они приедут. И тогда посмотрим.
     - А где мы узнаем?
     - Давай позвоним в редакцию, - предложил Антоша.
     - Так ведь газета московская. Куда позвонить?
     - Мы сходим в музей. Может быть, там знают.
     - Эврика!  - воскликнул Вяча.  - Это правильно -  музей.  А  еще,
Антон,  вот что.  Мне кто-то говорил, что в Архангельске живут потомки
Ивана Рябова.  Это,  наверное,  какие-нибудь праправнуки,  а все равно
потомки.  Ведь есть же в Архангельске потомки Пушкина,  и их знают.  А
нам теперь нужно найти потомков Ивана Рябова!  Приедут кинорежиссеры и
удивятся.  Будут снимать Ивана Рябова,  а рядом с ними - живой потомок
героя...
     - Где же их найдешь, твоих потомков? - усмехнулся Антоша.
     - Не моих,  а Рябова.  Нужно пойти в адресное бюро и там  узнать,
где живут какие-нибудь Рябовы.
     - А если их сто?  Как узнаешь,  потомки они или не потомки? Может
быть, они и сами этого не знают.
     - А мы узнаем, - упрямо сказал Вяча.
     Мальчики еще     дважды     перечитали    заметку    о    приезде
кинематографистов.
     - Не  будем терять времени,  Антон.  Одевайся!  Поедем в адресное
бюро.
     На улице   ребятам  встретился  их  одноклассник  Ян  Эрмуш,  сын
капитана  дальнего  плавания.  В  одной  руке  он   держал   маленький
транзистор.
     - А я к тебе,  Антоша,  - сказал смущенно Ян.  -  Вот  транзистор
почему-то замолчал. Посмотри, пожалуйста!
     - Не до транзисторов сейчас!  - решительно заявил Полянкин.  - Мы
идем разыскивать потомков Ивана Рябова!
     Ян Эрмуш был внуком эстонского портового рабочего,  который еще в
первую мировую войну приехал в Архангельск. Когда в восемнадцатом году
американские,  английские  и  французские  войска   захватили   город,
большевик Эрмуш остался в подполье. Но интервенты выследили и схватили
его, а потом расстреляли на Мхах.
     Ян родился  через  сорок  лет  после гибели деда.  Отец его редко
бывал дома.  На своем огромном океанском теплоходе он надолго уходил в
заграничные  рейсы,  в  далекие  европейские  и африканские порты.  Ян
походил на отца.  Светловолосый,  молчаливый  и  застенчивый,  он  был
крепким и сильным.  Гимнаст и яхтсмен,  он оживлялся лишь тогда, когда
разговор заходил о спорте.
     Вяча Полянкин   совсем  не  ожидал,  что  Ян  может  войти  в  их
содружество по поискам потомков Ивана Рябова.  Но,  узнав, зачем нужны
потомки знаменитого кормчего, Ян удивил друзей.
     - Я знаю, где живет один Рябов. - Он с отцом плавал. Боцманом.
     - Знаешь, где живет Рябов? - недоверчиво спросил Вяча. - Так чего
же ты молчишь?
     - Я не молчу,  я говорю:  знаю,  где живет боцман Рябов,  который
плавал с моим отцом.
     - Так пойдем скорее к нему!
     - Пойдем, - согласился Ян. Только это далеко, в Соломбале.
     - Хоть на Северном полюсе. Пойдем!
     Спустя пять  минут  ребята  уже  ехали  в  автобусе   в   сторону
Соломбалы.

                             Боцман Рябов

     Вскоре они  стояли  перед  одноэтажным трехоконным домом на тихой
окраинной улочке.
     Это был  дом,  каких  множество на улицах Соломбалы.  Во дворе за
забором на ветвях молодых  тополей  робко  проступала  зелень  будущей
листвы - лето запаздывало. Слышалось прерывистое повизгивание пилы. Из
глазка-отверстия  в  крашенной  охрой  калитке  свисал  кончик  тонкой
веревки с узелком.
     Подталкивая друг друга, мальчики в нерешительности поглядывали на
окна с белыми полотняными занавесками.
     - Открывай, Ян! - сказал Вяча.
     - Нет, Вяч, лучше ты.
     - Так ведь ты его знаешь, этого Рябова.
     - Я не знаю его. Его знает отец.
     - Эх, махнул рукой Вяча и дернул веревочку.
     Звякнула щеколда,  и  калитка открылась.  Вяча Полянкин шагнул во
двор, за ним вошли Ян и Антоша.
     - Эге! Чего вам нужно?
     Худенький белобрысый  мальчуган  удивленно   уставился   большими
синими глазами на пришельцев.  Он стоял перед козлами и держал в руках
пилу-лучковку. На козлах лежала толстая чурка.
     - Мы к товарищу Рябову, - смелея, сказал Вяча и вдруг отступил.
     Из конуры,  что стояла в глубине двора,  выскочили две  собаки  -
огромная,  похожая  на волка,  рыжеватая лайка и неопределенной породы
мохнатый комочек  из  тех,  которых  зовут  кабысдохами.  Обе  сделали
выжидательную стойку и угрожающе рычали.
     - Юнга! Адмирал! На место!
     Собаки, неохотно  повинуясь,  вернулись  к  конуре  и улеглись на
траве, не очень дружелюбно поглядывая на незнакомцев.
     - Дядя Степан скоро придет,  - сказал мальчуган, откладывая пилу.
- Зачем он вам?
     - Надо. А ты его сын?
     - Какой же я его сын, если дядей зову. Племянник я.
     - А ты не знаешь, он не потомок того Рябова?
     - Какого еще того? Он сам Рябов.
     - Ивана.
     - Он сам Иванович. Значит, сын Ивана.
     - Да нет,  тот Иван Рябов - кормчий.  Он при Петре Первом жил.  И
еще Архангельск спас. Степан Иванович - не потомок его?
     - Потомок... наверное, - неуверенно сказал племянник Рябова. - Вы
садитесь и ждите. А мне некогда, нужно напилить дров до прихода дяди.
     - А ты тоже Рябов? - поинтересовался Вяча. - Как тебя зовут?
     - Не,  я не Рябов.  Фамилия моя -  Трапезников.  Дед  у  меня  из
Поморья.  А  зовут  меня  по-разному:  отец  - Георгием,  мама - Юрой,
бабушка - Егорушкой, а дед - Егором-Беломором.
     - Егором-Беломором?  - повеселел Вяча.  - Вот и мы тебя будем так
звать.  Дядька Беломор...  Вот здорово!  А меня зовут  Вяч.  Вячеслав,
значит. Дело у нас историческое. Расскажем - ахнешь!
     - Ладно, не мешай, отмахнулся Егор-Беломор.
     - А никто тебе и не мешает. Пили себе.
     Егор ничего не ответил и продолжал пилить.
     - Адмирал  -  это  тот,  здоровый,  да?  -  нашел  новую тему для
разговора Вяча. - Это лайка, я знаю. Лаек любил адмирал Макаров.
     - Ничего  ты  не знаешь.  Егор опять отложил пилу.  - Адмирал это
который маленький, беспородный. А у большого пса кличка Юнга.
     Ребята даже не поверили:  как же так - малыша зовут важным именем
Адмирал, а большого пса кличут Юнгой.
     - Забавно, сказал Антоша.
     - Это специально,  чтобы было забавно,  - подтвердил Егор. - Дядя
Степан - веселый. И он все умеет, что хочешь смастерит.
     - Ну что, например? - полюбопытствовал Антоша.
     - Я же сказал: все, что захочешь!
     - А вот  космический  корабль  ему  не  построить,  -  язвительно
ввернул Вяча.
     - Сказал тоже!  Да  разве  один  человек  может  построить  такой
корабль?  Его,  наверно,  сотни  ученых,  инженеров  и рабочих строят.
Дурень ты, Вяч, как я погляжу.
     - Ладно,  не  спорьте,  -  примирительно  сказал  Антоша.  -  А в
приемниках Степан Иванович разбирается, не знаешь?
     - Не знаю, может, и разбирается. У них тут и приемник и телевизор
есть. Каждый день кино смотрим.
     - А   ты  какие  картины  любишь  смотреть?  -  спросил  Вяча.  -
Исторические любишь?
     - Я всякие люблю. А больше всего знаете что я люблю?
     - Смотреть футбол, да? - наконец вступил в разговор Ян.
     - Не-е. Я люблю не смотреть, а рыбу ловить.
     - Рыбная ловля - это тоже спорт, - заметил Ян.
     - Спорт?  -  рассмеялся  Егор.  -  Мой  дедушка рыбу ловит - и он
спортсмен, что ли? Дедушке уже семьдесят лет...
     - А чем он ловит?
     - А всем: неводом, сетями, рюжами.
     - Ну  тогда  он  не  спортсмен,  со  знанием  дела  сказал Ян.  -
Спортсмены ловят рыбу спиннингом  или  просто  удочкой.  Где  же  твой
дедушка сетями ловит? Это же запрещено!
     - Мой дедушка в Поморье живет. А рыбу ловит в море. И на озерах с
колхозной бригадой.
     - Тогда другое дело. Это, конечно, не спорт. Это промысел.
     Егор вдруг спохватился и снова принялся за лучковку.
     - Когда же Степан Иванович придет?  - спросил Антоша, взглянув на
наручные часы.
     Егор с уважением посмотрел на Антона.
     - Он  скоро должен быть.  Судно свое "Буревестник" сдает на слом.
Старое уже  судно,  а  жалко.  Красивое,  большое,  парусное.  -  Егор
по-взрослому тяжело вздохнул. - А у тебя часы откуда? Подарили?
     - Просто дома валялись. Их в мастерской ремонтировать отказались.
А я взял и отремонтировал.
     - Сам? - недоверчиво спросил Егор.
     - Он  даже  приемники  ремонтирует,  - не удержался Вяча.  - И не
только ремонтирует, а конструирует! Это тебе не рыбу ловить.
     Егор еще что-то хотел спросить,  но в это время брякнула щеколда,
калитка отворилась,  и во двор вошел бородатый человек  в  парусиновой
куртке,  в фуражке с маленьким козырьком и в высоких сапогах. Борода у
вошедшего  была  не  большая  -  лопатообразная,  и  не  маленькая   -
клинышком, а средних размеров - поморская борода.
     Ребята сразу догадались,  что это вернулся домой  хозяин,  боцман
"Буревестника" Степан Иванович Рябов.
     - Дядя Степан! - закричал Егор и бросился навстречу пришедшему.
     За ним,   уже  не  обращая  внимания  на  незнакомцев,  стремглав
понеслись Юнга и Адмирал.
     Так встречают только очень дорогого и желанного человека.
     - Ого,  да у тебя,  никак,  гости,  Егорушка!  - обняв  за  плечи
племянника, весело сказал Степан Иванович.
     - Они не ко мне, а к тебе.
     - Ко  мне?  - удивился Степан Иванович и оглядел ребят.  - Ну что
же,  гостям всегда рады. На пеньковом канате четыре узла. Вас четверо,
прибавьте  боцмана,  пять  пишем,  капитан  в  уме.  Это  такая у меня
поговорка. Добро!.. Юнга, Адмирал, на место!
     Вероятно, в душе проклиная пришельцев, которые лишили их приятной
встречи с хозяином, собаки поплелись к конуре.
     - Скажите, вы не потомок... начал нетерпеливый Вяча.
     - Да подожди ты! - одернул его Антоша.
     - Боцман  Рябов,  хозяин  палубы  трехмачтовика "Буревестник"!  -
сказал Степан Иванович, пожимая ребятам руки. - В дом пойдем или здесь
потолкуем?  Пожалуй,  здесь лучше.  Егорушка,  скажи тете Ирише, пусть
кваску кувшин нальет.
     Егор ушел  в дом,  а Степан Иванович пригласил мальчиков присесть
за стол,  что стоял под тополем.  Рядом с тополем росла седая замшелая
береза, похожая на древнюю старуху. И тут же, словно внучка к бабушке,
протягивала к ней ярко-зеленые,  нежные ветви совсем  юная,  чистая  и
свежая белоствольная березка.
     - Юнга! - крикнул боцман.
     И пес вмиг подбежал к столу.
     Рябов снял фуражку, подал Юнге и приказал:
     - Отнеси в дом!
     Юнга осторожно взял фуражку зубами,  взбежал на крыльцо и скрылся
за дверью, легко открыв ее передними лапами.
     Всем трем друзьям боцман сразу же понравился.
     "Веселый, -  подумал  Вяча.  - Конечно,  это прямой потомок Ивана
Рябова".
     "Какие у него руки!  - размышлял Антоша.  - Прав,  конечно, Егор,
эти руки многое умеют делать".
     А Ян  глядел на крепкую фигуру боцмана и думал:  "Пожилой уже,  а
сразу видно: и парус легко поднимет и в гребле молодым не уступит".
     - Ну,  так по какому делу понадобился вам боцман Рябов? - прервал
раздумья гостей хозяин.
     Так "...на острове Соломбала произошла знаменательная встреча..."
- как об этом записал Вячеслав Полянкин.

                              Соломбала

     "На острове Соломбала произошла знаменательная встреча..." А  что
это за Соломбала такая?  - может быть,  не без усмешки полюбопытствует
иной читатель.  Да так,  конечно,  не ахти что, но и не очень местечко
безвестное. Знающий старожил-соломбалец может не без гордости сообщить
вам,  что о Соломбале писали литератор-декабрист  Бестужев-Марлинский,
великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов, выдающийся советский
романист Алексей Толстой и писатель Вениамин  Каверин  в  своих  "Двух
капитанах".
     Внимательно приглядитесь  к  старому  боцману  Степану  Ивановичу
Рябову,  и  вам не нужно будет знакомиться по крайней мере с половиной
взрослого  населения  Соломбалы.  Коренные  соломбальцы  -   мореходы,
кораблестроители и судоремонтники - прожили большие и разные жизни, но
у них у всех много общего.
     Если присесть поближе к огню, если впереди длинный и тихий вечер,
о моряках-соломбальцах можно услышать немало занимательных историй.  И
будьте уверены, рассказы соломбальских капитанов и механиков, матросов
и кочегаров,  шлюпочных мастеров и  судовых  корпусников  окажутся  не
скучнее стивенсоновских. Если нужно, будут и штормы и кораблекрушения,
морские сражения и плавание на обломках мачт и на  льдинах  -  словом,
самые необычайные приключения.
     Старики в Соломбале мудры,  степенны и общительны. Многие из них,
плавая,   повидали   полсвета,   дальние  моря  и  чужеземные  страны.
Судоремонтники еще в детстве  помогали  своим  отцам  шить  карбаса  и
шлюпки ивовой вицей, а в первые годы стахановского движения ставили на
электросварке мировые рекорды.  Даже  незнакомые  между  собой  старые
соломбальцы,  встречаясь,  приподнимают  фуражки  в  знак приветствия,
иногда останавливаются и  начинают  разговор  о  рыбалке,  об  окраске
сетей,  об  остойчивости  поморских  карбасов и корабельных шлюпок,  о
далеком былом.
     Соломбальские женщины веселы и говорливы.  И случись какое-нибудь
событие,  через полчаса уже вся Соломбала знает об этом.  А  Соломбала
теперь не так уж мала.  Хотя жительницы морской слободы и сейчас редко
пользуются телефоном,  они могут  соперничать  с  самыми  совершенными
средствами связи.
     И мальчишки в Соломбале и такие же,  как всюду,  и не такие.  Все
они  отличные пловцы и заядлые рыболовы.  Все влюблены в морс и речные
просторы,  в корабли и в свои посудинки - моторные  катерки  и  лодки,
шлюпки, карбаса и самодельные байдарки.
     Запахи недалекого моря овевают морскую слободу  Соломбалу.  Улицы
здесь  тихие,  и  многие  из  них густо зарастают травой.  Всюду из-за
заборов  смотрят  мелколистные  застенчивые  тонкие  березки,  высокие
стройные тополя,  осыпающие тротуары и дорогу обильным пухом.  Чуть ли
не у каждого  дома  красуются  черемухи,  рябины,  кусты  смородины  и
малинника.  Только  на  главной  улице,  идущей  от  реки  Кузнечихи и
судоремонтного завода, шумно и оживленно. Грузовые и легковые машины и
автобусы мчатся в ту и другую сторону.
     Узкая речка Соломбалка - канал,  прорытый еще  по  приказу  Петра
Первого,  - заполнена катерами и лодками самых разнообразных размеров,
форм и расцветок.
     В затоне,  в  доках  и  у  причалов  судоремонтного  завода стоят
пароходы, теплоходы, буксиры, катера. Трубы и мачты их видны издалека.
Неистовый треск пневматической клепки,  компрессорные выхлопы,  грохот
отгружаемого листового железа - весь  этот  шум  незнакомому  человеку
может показаться шумом разрушения, а на самом деле это шум созидания и
восстановления.
     Таков остров,   на  котором  произошла  "знаменательная  встреча"
боцмана Степана Ивановича Рябова с юными  друзьями  Вячей  Полянкиным,
Антошей Прилучным и Яном Эрмушем.
     - Ну,  так по какому делу понадобился вам боцман Рябов? - спросил
Степан Иванович.
     - Вы слышали об Иване Рябове? - смущаясь, спросил Антоша.
     - Который   при   Петре   Первом  спас  Архангельск,  -  поспешил
разъяснить Вяча.
     - Кто же о нем не слыхал! - улыбнулся Степан Иванович.
     - А вы ведь тоже Рябов... Вы, случайно... не потомок его?
     Вопрос рассмешил боцмана.
     - Да кто же его знает, потомок я или не потомок. Никогда не думал
об этом и не выяснял.  Знаю только, что кормчий Рябов не был графом. И
я тоже -  не  граф  и  не  князь.  Это  только  графы  и  князья  свою
родословную знали и помнили.  На Севере Рябовых хоть не пруд пруди,  а
все же фамилия такая частенько встречается. Да к чему вам это?
     Ребята наперебой   принялись  рассказывать  Степану  Ивановичу  о
кинофильме,  показали газету и стали  объяснять,  для  чего  они  ищут
потомков Рябова.
     - Ясное дело, дядя Степан - потомок, - сказал, незаметно подойдя,
Егор.
     - Это  не  так  важно,  ребятки,  -  сказал  Степан  Иванович.  -
Архангельск-то спас Иван Рябов,  а не потомки.  Только разве интересно
узнать,  что  его  потомки  теперь  делают,  достойны  ли  они  своего
знаменитого предка.
     Егор поставил на стол ведерко с квасом и кружки.
     - А вот скажу я вам,  что раньше слышал. - Степан Иванович разлил
квас и подвинул кружки мальчикам.  - Где-то будто бы сохранился кафтан
Ивана Рябова. Царь Петр ему кафтан пожаловал со своего плеча за верную
службу отечеству.  А кафтан с царского плеча  в  то  время  был  самой
большой наградой. Орденов и крестов тогда еще не давали.
     - А первый орден Петр и учредил,  - сказал Вяча.  - Орден  Андрея
Первозванного...  Ого,  ребята,  нужно  искать  не потомков,  а кафтан
Ивана.
     - Может  быть,  этот  кафтан  как  раз  у потомков и хранится,  -
высказал предположение Егор.
     - Значит, потомков и нужно искать! - заметил Антоша.
     А Степан Иванович продолжал рассказ:
     - Приезжали сюда из Москвы ученые.  Они тогда еще из Архангельска
домик Петра увезли.  Искали и кафтан Ивана  Рябова,  да,  кажется,  не
нашли.  А в том кафтане, говорят, будто бы петровская благодарственная
грамота спрятана была.
     Мальчики с  изумлением слушали боцмана.  Кафтан Ивана Рябова,  да
еще петровская грамота!  Нет, Вяча Полянкин такое упустить не мог. Это
же история!  Это же исторические реликвии, которым и цены нет. Искать,
искать!
     Вяча так и заявил:
     - Будем искать кафтан Ивана Рябова!  За это нам будут  благодарны
наши потомки!
     - А я завтра к дяде Степану  на  "Буревестник"  поеду,  -  сказал
Егор,  которого  мысль  о поисках кафтана знатного кормчего не слишком
увлекала.
     - А нам можно? - спросил Антоша.
     - Приезжайте,  все вместе и приезжайте!  -  пригласил  боцман.  -
Покажу вам свой парусник. А то его скоро на слом. Добрая была посудина
- трехмачтовая! Приедете - там и решим: может быть, вместе и за поиски
кафтана   примемся.   Боцмана   "Буревестника"  на  пенсию  собираются
провожать. Время теперь будет. Приезжайте!
     На этом и договорились.

                          На "Буревестнике"

     Главным в этой поездке был, конечно, Егор. Во-первых, боцманом на
"Буревестнике" был его дядя. И во-вторых, только Егор знал, куда нужно
ехать.
     Встретились ребята на  пристани  пригородного  сообщения,  где  к
берегу   Северной   Двины  выходит  знаменитая  в  Архангельске  улица
Поморская.
     - За мной!  - скомандовал Егор, когда Антоша купил в кассе билеты
на теплоход.
     По правде сказать,  Вяче Полянкину не очень нравилось подчиняться
маленькому Егору-Беломору,  но ничего не поделаешь...  И  Вяча  нехотя
потянулся за Егором.  За ним двинулся Ян.  Антоша замыкал шествие. Это
было вопреки всяким правилам: левофланговый, самый маленький, следовал
в голове "колонны", а правофланговый, самый высокий, замыкал ее.
     Небольшой белый пассажирский теплоход издали казался  игрушечным.
На самом деле он был не такой уж маленький.
     И на теплоходе Егор продолжал вести себя начальственно.  Когда он
сказал, что нужно идти на корму, Вяча воспротивился:
     - Не командуй! Ростом еще не вышел.
     - Эх,  ты!  -  укоризненно сказал Егор.- Хвастаешься,  что знаешь
историю... Забыл, что полководец Суворов был маленького роста?
     Вяча захохотал:
     - Сравнил!  Великий  Суворов  и  Егор-Беломор!  Что  ты  с  кормы
увидишь? А там все видно!
     И он пошел на нос.
     Но Антоша и Ян двинулись за Егором на корму.
     Северная красавица  Двина  у  Архангельска  раздольно  широка   и
по-русски величава.  Полтора километра от берега до берега - редко где
на других реках увидишь такой простор!  В штормовую погоду на Двине не
только  на  катере  или  на  шлюпке,  но  даже  на небольшом буксирном
пароходе небезопасно. Зато в штиль река как-то по-особому ласкова: она
словно дремлет. Но и тогда чувствуется ее богатырская мощь, ее могучее
дыхание.  А при отливе течение бывает такое стремительное, хотя издали
почти незаметное, что против него в две пары весел не выгребешь.
     Да, чудесна Северная Двина при всякой  погоде!  Но  особенно  она
хороша тихими летними вечерами перед закатом солнца.
     Когда теплоход   неторопливо   отвалил   от   причала,   внимание
пассажиров привлекла чайка.
     На всех морях,  на всех  реках  есть  чайки.  Плавный,  будто  бы
задумчивый,  полет их словно гипнотизирует.  Чайка в полете, вероятно,
одна из самых красивых птиц.
     Чайка над  теплоходом  спокойно  совершала круг над рекой.  Порой
птица прекращала свой и без  того  медлительный  полет  и  замирала  в
воздухе. И это завораживало, казалось чудом.
     Сидя на носовой скамейке, или, как говорят моряки, на банке, Вяча
смотрел то на чайку,  то на корму,  на своих друзей.  Они там о чем-то
запальчиво спорили. Но о чем?..
     Вяча опять  посмотрел  на  чайку.  Она  кружила над теплоходом и,
казалось,  жаловалась на свое одиночество.  И Вяча,  к которому  редко
приходила грусть,  понял, что он сейчас, как эта чайка, одинок, только
по своей вине.
     Северная Двина  напряженно  трудилась.  По фарватеру шел огромный
иностранный океанский лесовоз,  но  Вяча  даже  не  посмотрел  на  его
кормовой флаг,  не поинтересовался - норвежец это, голландец или швед.
Раздувая перед собой и по бортам пенистые усы,  пронесся  быстроходный
катер.  Грациозно  накренив  косой,  наполненный  легким ветром парус,
скользила по реке белобокая яхта. Но и этой красоты Полянкин словно не
замечал.
     Он уже хотел перебежать к друзьям на корму,  но раздумал и  решил
ждать пристани. Ему показалось, что он устал, и он прикрыл глаза.
     С закрытыми глазами он видел Студеное море,  как в былые  времена
называли море Белое.  На море - поморские кочи и лодьи, отправляющиеся
к далекому полярному острову - батюшке Груманту.  Так раньше  называли
Шпицберген.   Видел   корабль  англичанина  Ричарда  Ченслера,  первое
иностранное судно на Беломорье,  и с  позором  посаженные  на  мель  у
Новодвинской  крепости  корабли  шведских  пиратов.  Он  видел  гордые
фрегаты  и  торговые  суда  Петра  Первого.  Ему   чудился   маленький
двухмачтовик  "Святой Фока",  на котором Георгий Седов из Архангельска
устремился к Северному полюсу.  А  потом  представилась  революционная
"Аврора", дважды побывавшая на здешних рейдах.
     Когда теплоход причалил  к  пристани,  Вяча  без  трапа,  первым,
спрыгнул с борта и, поджидая друзей, принял независимый вид.
     - Теперь куда? - спросил он как ни в чем не бывало.
     Егор насмешливо  взглянул  на  Вячу и,  обращаясь к Антону и Яну,
сказал:
     - Пойдемте!
     Но Вяча почувствовал: ему простят. Дружба наладится.
     Сначала шли  по берегу мимо небольшой деревеньки.  А дальше берег
был пустынным.
     Песчаная полоса тянулась от воды метров на пятьдесят.  Еще дальше
угадывалась  кочковатая  болотина,  поросшая  редким   и   низкорослым
кустарником.  И  совсем  далеко-далеко  вправо  густо синели сумрачные
хвойные леса. Места те были озерными. Водилась тут в изобилии лесная и
водоплавающая птица. Ездили туда охотники и рыболовы да знатоки лесных
троп - грибники.
     А песчаный  низкий  берег  был  давно облюбован мальчишками.  Они
приезжали сюда на лодках,  разжигали костры и чувствовали  себя  здесь
вольготно.  В солнечную жаркую погоду ребята целыми днями купались или
ловили на удочки подслеповатых колючих ершей. Кроме ершей, пескарей да
несъедобной  колюшки,  на  чистых  песчаных  местах  никакой  рыбы  не
водилось.  Редко-редко,  случалось,  попадала на  крючок  неосторожная
сорожка.
     Друзьям пришлось ждать лодку, кричать: "Перевоз!"
     Лодочником оказался парнишка,  пожалуй, младше Егора. Когда лодка
пристала к берегу и Антоша спросил: "Сколько с нас?" - он ответил: "По
три копейки. Как у вас в трамвае".
     Антоша протянул   лодочнику   пятнадцатикопеечную   монету.   Тот
спокойно  взял  деньги,  порылся  в карманах и протянул Антону сдачу -
девять копеек.
     - Почему  девять?  -  спросил  удивленно  Антоша.  - Нас четверо.
Считать не умеешь?
     - Двое гребли,  - равнодушно ответил парнишка. - Кто гребет, мы с
того не берем.
     - Чудак, - сказал Антоша. - Забирай себе на мороженое.
     Но парнишка даже побледнел и стал заикаться:
     - Я раб-ботаю. Мне лишних ден-нег не надо. Вылезай!
     Ребята вылезли из лодки,  и перевозчик озабоченно занялся в лодке
какими-то  делами.  На своих пассажиров он уже не обращал ни малейшего
внимания.
     Высокие мачты "Буревестника" ребята увидели издали,  еще с лодки.
И  вот  парусник  перед  ними  во  всем  своем  картинно-романтическом
великолепии.
     Он был стар,  но выглядел красавцем,  этот  трехмачтовый  морской
странник.  Для плавания он уже не годился. И не только потому, что его
корпус состарился,  а потому,  что самые разнообразные машины - умные,
мощные,  безотказные  -  давно  заменили  в  основном  флоте не всегда
надежные паруса,  которые остались лишь на  спортивных  и  прогулочных
яхтах.
     После того,  как со старого судна списали всю команду,  для  него
уже  не  находилось  места  у портовых причалов.  Его отбуксировали за
острова и поставили на якорь  у  дальнего,  густо  поросшего  ивняком,
песчаного  берега.  Парусник  был  приговорен  к  слому и ожидал своей
горестной участи.  Оставался на "Буревестнике" для  охраны  лишь  один
боцман - Степан Иванович Рябов.
     Но хотя команды на паруснике не было,  на его палубе, на мостике,
в  каютах  и кубриках,  даже в трюмах,  царил безукоризненный порядок.
Старый  боцман  не  только  мыл,  чистил,  драил,   он   ремонтировал,
подправлял,  подкрашивал  на  судне  все,  что  приходило  в ветхость,
ломалось или портилось от непогоды.
     Обычно боцман  на  судне считается хозяином палубы.  Боцман Рябов
теперь был хозяином всего "Буревестника".  Боцман на судне  -  старший
среди  матросов.  Степан Иванович теперь был старшим только над собой.
Боцман прежде всего должен знать плотницкое и малярное дело. Рябов был
не только опытным маляром и плотником,  но и искусным столяром, умелым
жестянщиком.  Он  уже  давненько  научился   без   помощи   машинистов
ремонтировать лебедку и брашпиль - якорную машину,  мог самостоятельно
заменить электропроводку. И если бы на судне, на котором плавал боцман
Рябов, случайно не оказалось кока - судового повара, команда без обеда
или  без  ужина  не  осталась  бы.  Плавать  Степан  Иванович  начинал
камбузным мальчонкой, и тогда его звали просто Степкой.
     Нет, Егор совсем не хвастался,  что его дядя  все  умеет.  Боцман
Рябов был из тех людей, о которых говорят: "Золотые руки".
     За кормой "Буревестника" чуть заметно покачивался  шестивесельный
ял,  а  у борта под штормтрапом пританцовывала легкая палубная шлюпка.
На  палубе  парусника  никого  не   было,   но   откуда-то   слышалось
металлическое погромыхивание.
     - Мастерит чего-то дядя Степан,  - сказал Егор и закричал:  - Эй,
на "Буревестнике"!
     Полминуты спустя мальчики увидели боцмана.  Он  помахал  рукой  и
стал  ловко  спускаться  по  штормтрапу в шлюпку.  А еще спустя десять
минут боцман и его юные друзья были на борту парусника.
     - Ну  вот,  на  моем  корабле опять есть экипаж!  - весело сказал
боцман.  - А что? Добрая команда, ничего не скажешь. Четыре матроса да
боцман,  пять пишем,  капитан в уме. Я считаю большинство мальчишек до
определенного возраста личностями выдающимися.  А для  нашего  яла  по
судовой роли полагается пять матросов. Как быть?
     - Пятого найдем,  - заверил Антоша.  - Желающих сколько угодно. Я
вам обещаю, Степан Иванович!
     - Ладно, Антон. Слово дал - держи! "Буревестник" на днях на слом,
а  боцман  -  в  отпуск,  а  может быть,  и на пенсию.  Тогда займемся
ремонтом и оборудованием яла.  Ремонтная ведомость простая. Она у меня
вся  в  голове.  У  нас будет установка тентовых стоек.  В любое время
сможем накрыть нашу посудину,  крышу над головой  устроить  на  случай
непогоды.  Потом ремонт мачты и установка бушприта, - словом, рангоут.
Парус есть, сошьем еще стаксель.
     Полная окраска - и в плавание!

     И вот  ремонт  начался.  Под началом боцмана ребята установили на
берегу ручную лебедку и вытащили ял.  Суденышко сразу  же  было  цепко
схвачено заранее подготовленными брусчатыми стапелями.
     - Работай весело!  - подбадривал Степан Иванович. - Не получается
-  не  унывай,  начинай снова!  Еще раз не вышло - не унывай,  начинай
снова и продолжай.  Надоест работе упрямиться - и тогда все получится.
За три мили обхожу унылых.  Где уныние,  там нет доброй работы.  Будет
трудно - улыбнись. И все пойдет на лад.
     Когда боцман  уходил  по своим делам,  он всегда оставлял за себя
Антона,  самого старшего и сметливого из ребят. Антоша умело плотничал
и  столярничал.  Он  ведь сам мастерил дома книжные стеллажи и корпуса
радиоприемников, Степан Иванович не мог нахвалиться его работой.
     Оставаясь за боцмана, Антон шутливо подражал ему:
     - Три матроса да старший, четыре пишем, капитан и боцман в уме.
     И сам он работал за троих, руководя и командуя.
     И остальные по его примеру работали  без  устали.  Всем  хотелось
поскорее отправиться в плавание.
     - Где будем ставить тентовые стойки?  - спросил Степан  Иванович,
испытующе оглядывая своих матросов.
     - Хорошо бы на середине,  чтобы и при дожде можно было грести,  -
сказал Ян. - Но вот как это сделать?
     - Подумаем, - отозвался Антон.
     - Думайте, - улыбнулся боцман. - Это полезно.
     Вяча сидел,  морщил лоб и ничего придумать не мог.  Егор не  стал
утруждать себя изобретательством,  а вытащил из сумки жерлицы и удочки
и  ушел  рыбачить.  А  Антон,   раскрыв   блокнот,   принялся   что-то
сосредоточенно чертить. Иногда он подзывал Яна и советовался с ним.
     Минут сорок спустя Антон показал свои эскизы боцману.
     - Решение   верное,   -  согласился  Степан  Иванович.  -  Только
отверстия для мачты в тенте не нужно.  Во-первых, шканечный серединный
тент будет позади мачты; во-вторых, при сильном или затяжном дожде под
парусами ходят редко.
     Когда тентовые стойки по эскизам Антона были изготовлены,  Степан
Иванович позвал с собой Егора и Вячу,  и они отправились искать дерево
для бушприта. Антону и Яну боцман поручил ремонт мачты.
     - Знаете, что такое бушприт и для чего он служит? - спросил Рябов
ребят.
     - Это что-то на судне, да? - не очень уверенно сказал Вяча.
     - Не  что-то,  а  такая жердь на носу корабля,  - сказал Егор.  -
Вроде мачты,  только она не стоит,  а лежит и,  будто пушка,  нацелена
вперед. И от нее идут кривые паруса.
     - Не кривые,  а  косые,  -  поправил  боцман.  -  Они  называются
кливерами.
     Когда они вернулись к ялу, Антон и Ян уже отремонтировали мачту и
примеряли ее к гнезду в килевом брусе.
     - Молодцы! - похвалил боцман.
     Он вытащил  из  рюкзака  журнал и показал Вяче и Егору фотографию
парусного судна.
     - Где бушприт?
     Егор и  Вяча  одновременно  ткнули  пальцами  в   носовую   часть
парусника.
     - Теперь знаете,  какой бушприт.  Вот и приступайте к  работе.  А
Антона и Яна назначаю вашими помощниками!
     Антоша улыбнулся, а Вяча заявил:
     - Мы и без них справимся. Правда, Егор?
     - Попробуем, - без большого энтузиазма отозвался Егор.
     Они работали  долго,  по  очереди  орудуя  топором и рубанком,  и
наконец доложили боцману:
     - Степан Иванович, бушприт можно ставить!
     Докладывал, конечно, Вяча. А Егор лишь довольно улыбался.
     Устанавливали бушприт всей командой после обеда,  приготовленного
на костре Антоном и Яном.
     - Теперь приступим к окраске, - сказал боцман.
     Четыре матроса - четыре  шкрабки,  четыре  щетки,  четыре  кисти,
бочонок красной краски да две банки белил.
     Яхтсмену Яну красить  борта  было  не  впервой.  Ловко  орудовали
кистями  и  Антон  и Егор-Беломор.  Зато Вяча к каждому мазку добавлял
пару глубоких вздохов и по крайней мере полторы дюжины капель  пота  -
на лбу, на носу и на шее.
     А каким красавцем выглядел ял после старательной окраски!
     И только боцман чуть хмурился, глядя на обновленное суденышко:
     - Ял с  бушпритом...  гибрид  на  удивление.  А  может,  на  смех
морякам?  Но ничего,  вместо яла-шестерки будет наш шлюп.  Так и будем
его называть.
     Наступило время дать шлюпу достойное имя.
     - "Адмирал Нахимов", - раньше всех предложил Вяча.
     - Очень уж громко для маленького шлюпа, - заметил Антон.
     - Давайте назовем шлюп  "Юный  спортсмен"  или  "Старт".  -  Яну,
заядлому яхтсмену, хотелось, чтобы шлюпу дали спортивное название.
     - "Стартом" назовем,  а какой еще финиш будет, - рассмеялся Вяча.
- А вот название: "Стрела"!
     - Наш шлюп как стрела не полетит, - уныло заметил Егор.
     - С парусом он хорошо пойдет, - оживился Ян.
     - А  меня,  старого  морячину,  что-то  на  лирику  потянуло,   -
включился  в спор Степан Иванович,  выбивая о каблук сапога трубку.  -
Вот смотрите, кто над нами кружит.
     Мальчики подняли головы.
     - Ласточки.
     - Ну и как? Плохое название?
     - "Ласточка"... - Антоша вопросительно оглядел ребят. - По-моему,
хорошее название.
     - Я согласен, - сказал Вяча.
     - Отличное название! - согласился и Ян.
     На том и порешили: назвать шлюп "Ласточка".
     - А теперь нам еще свой вымпел нужно придумать, - заявил Вяча.
     - Это верно!  поддержали его ребята.  - Вымпел обязательно нужен.
Только какой?
     - А если такой, сказал Ян, который перевидал вымпелов столько же,
сколько яхтенных парусов.  - На удлиненном голубом треугольнике, как в
небе, - белая ласточка. Белая, потому что она освещена солнцем.
     - Что  же,  хороший будет вымпел,  - одобрил боцман.  - Мы его на
грот-мачту  повесим.  А  на  корме  -  красный  с  серном  и   молотом
государственный  советский  флаг.  Сегодня  дома  с Егором да с Ириной
Григорьевной и соорудим.  - Помолчав,  он заговорил  снова,  начав  со
своей  любимой  прибаутки:  -  На пеньковом конце четыре узла - четыре
матроса, боцман один, капитан в уме. Итак, "Ласточка" - на добрые дела
для людей. Мое правило: ни дня без доброго дела. И веселое, ободряющее
слово - тоже доброе дело.  Якорь поднят.  Отдать швартовы! Антон, пиши
на борту шлюпа название "Ласточка".

                       При дворе Петра Первого

     Задорно насвистывая  "Юного  барабанщика" и как будто ни о чем не
думая,  Вяча Полянкин неторопливо шагал по набережной Северной  Двины.
Нет,  конечно,  ни о чем не думать Вяча не мог. Он думал о предстоящей
завтрашней поездке к Новодвинской крепости.  К той крепости, под огонь
пушек которой Иван Рябов посадил на мель вражеские шведские корабли. В
воображении мальчика Новодвинская крепость представлялась неприступной
твердыней.
     Казалось бы,  когда,  как не теперь,  наслаждаться щедро  палящим
солнцем,  которое  в  Архангельске  и греет-то как следует месяц-два в
году,  любоваться простором сверкающих  вод  Северной  Двины,  которая
скоро  опять  забушует  штормами,  а  потом  покроется шугой и надолго
застынет,  коварно   заполненная   ледяными   заставами,   восхищаться
великолепными океанскими теплоходами,  стоящими у причалов и на рейде!
Но Вяча сейчас не видел перед собой ни реки,  ни солнца.  Ему чудились
картины  парадов "потешных" петровских полков,  приезд Петра Первого в
деревянный Архангельск, закладка корабельной верфи в Соломбале и спуск
на воду первого русского корабля.
     Неожиданно его внимание привлекла  стоящая  неподалеку  необычная
автомашина-фургон.  Из  машины  выгружали  какие-то  ящики и аппараты,
похожие на киносъемочные.
     "А вдруг?! - насторожился Вяча. - Как бы узнать?.."
     Набравшись смелости,  он решительно подошел к машине и спросил  у
мужчины, который показался ему главным:
     - Скажите, пожалуйста, это киноаппарат?
     - Киноаппарат, - мельком взглянув на мальчика, ответил мужчина.
     - А вы кинооператор?
     - Главный кинооператор.
     - И будете снимать картину? А можно узнать - какую?
     Главный кинооператор теперь уже внимательно смотрел на Вячу.
     - Очень ты любопытный!  Ну,  будем  снимать  "Сказание  об  Иване
Рябове". Ты слышал об Иване Рябове?
     Вяча был в восторге: с ним разговаривал, уже не просто отвечал на
вопросы,  а именно разговаривал кинооператор, и не простой, а главный.
И Вяча поспешил его заверить:
     - Да  я,  товарищ  главный  кинооператор,  знаю  даже,  когда  он
совершил свой подвиг,  спас от шведов наш Архангельск. Двадцать пятого
июня тысяча семьсот первого года.
     Кинооператор смотрел на Вячу уже с удивлением.
     - Правильно? - спросил Вяча.
     - Правильно, - подтвердил кинооператор, хотя точно не помнил даты
подвига лодейного кормщика.
     - А где вы будете снимать? - поинтересовался Вяча.
     - Есть тут такое Заостровье. Натура подходящая. Вот туда сейчас и
поедем.  Это для  начала.  А  потом  будем  снимать  у  крепости.  Там
декоративное подобие возводится.
     Попрощавшись со своим новым знакомым,  Вяча стремглав  понесся  к
Антоше Прилучному.
     Эврика, Антон! Они приехали!
     Ничего объяснять Антоше,  разумеется,  не требовалось. Антоша все
понял по возбужденному виду приятеля.
     - Где они? - спросил Антоша.
     - Поехали  сначала  в  Заостровье.  А  потом  будут   снимать   у
Новодвинской крепости.
     - Если они поехали в Заостровье, - сказал Антоша, - то и наш курс
меняется.  К  крепости  мы  пойдем тоже вслед за ними.  А сейчас нужно
готовить "Ласточку" и известить Яна и Егора.
     Отправляться было решено на следующий день в семь ноль-ноль.  Все
матросы экипажа боцмана  Рябова  собрались  аккуратно.  Напевая  "Были
сборы  недолги...",  они  действовали  точно  и ловко.  Поднимали они,
конечно, не коней, как поется в песне, а паруса - грот и стаксель.
     Ветер был   свежий  и  почти  попутный.  Легкий  шлюп  "Ласточка"
устремился к левому берегу реки,  но  не  наперерез,  а,  как  вел  ее
рулевой Ян Эрмуш, чуть вверх.
     Ошвартовались в Заостровье у лодочной и катерной пристани. Но где
их искать, этих кинематографистов?..
     Встречная колхозница на вопрос ребят затараторила:
     Вон там,  в двух домах, у Котловых да у Варакиных им председатель
ночлег отвел.  А сейчас-то они уехали,  да-да, милые, уехали они. Едва
обутрело,  они,  значит, и уехали. Да не далече тут. Я вам, голубчики,
все единым мигом разъясню и обскажу...
     И она  обстоятельно и с явным удовольствием долго объясняла,  как
попасть в то место, куда уехали артисты.
     Пользуясь ее  указаниями,  ребята,  хоть  и  не без труда,  нашли
стоянку  съемочной  группы.  Это  была   веселая,   просторная,   ярко
зеленеющая  поляна.  Низкорослые развесистые ивовые кусты и сухощавые,
но жизнестойкие ольхи плотно обступали ее.  Только на берег сверкающей
солнечными блестками Северной Двины выход оставался открытым.
     На поляне  были  разбиты  четыре  огромные  палатки.  По  шуму  и
пестроте  стоянка  съемочной группы походила на большой табор.  Съемки
еще не начинались.
     До поры до времени ребята притаились в кустах и,  затаив дыхание,
наблюдали.
     Высокий, косая  сажень  в плечах,  артист в мундире,  треуголке и
ботфортах, с тяжелой тростью в руках удивительно походил на бронзового
Петра   работы  скульптора  Антокольского,  что  стоит  на  набережной
Северной Двины в Архангельске.
     - Похож,  да?  -  Вяча  толкнул  в  плечо Антона.  - Прямо как на
пьедестале. Только ходит да разговаривает.
     Чуть ли  не  по  пояс  Петру,  пожилой  человек  в костюме самого
модного современного покроя что-то сердито выговаривал "царю".
     Ребята прислушались.
     - А я,  товарищ Мелкишев,  не позволю...  не  позволю  заниматься
отсебятиной. Не позволю вам, Иван Харитонович, того, что вы творили на
студийных съемках в Москве.  Вы хотя и должны быть простым с  народом,
но вы все-таки царь, вы - Ваше величество!
     - Вот-вот,  я и говорю,  - басовито отшучивался Петр.  - Я - Ваше
величество, а вы ко мне с "товарищем".
     - Такой здоровый,  а фамилия - Мелкишев, - опять зашептал Вяча. -
Он ведь Романов, Петр Алексеевич Романов, царь всея Руси.
     - Молчи. Лучше смотри и слушай, - отмахнулся Антон.
     - Вот  и ты смотри.  Видишь Ивана Рябова?  Вот тот,  в холстинной
рубахе почти по колено.  А это кто с ним под ручку гуляет?..  Стой, да
ведь это... - Вяча чуть не закричал от удивления и обиды.
     - Тише ты! - Антоша сжал руку приятеля.
     - Да   ведь  с  Иваном  под  ручку  гуляет  командующий  шведской
вражеской эскадрой Шееблад.
     - Ну и что?
     - Как это что? Ведь они враги!
     - Они артисты. Это в истории они враги. Тише!
     Воевода Прозоровский, высокомерный вельможа и изверг, беседовал с
простыми  крестьянами  и  рядовыми  стрельцами.  Но  ребята знали:  на
съемках этот именитый боярин-самодур даст им нещадного  жару.  Это  он
будет  в  приказной избе вершить суд над Иваном Рябовым - бросит его в
темницу. А сейчас он мирно сидел на траве.
     На другом конце поляны престарелый архиепископ в полном облачении
под лихие выверты гармони старался переплясать молоденькую монахиню.
     - Поп танцует! - забывшись, закричал в восторге Егор и захохотал.
     А поблизости стояла какая-то актриса,  которая то что-то шептала,
то  вытягивала  вперед  руки  - репетировала.  Услышав в кустах крик и
хохот Егорушки,  она взвизгнула и побежала в сторону  Петра.  Стрельцы
вскочили как но боевой тревоге.
     Перепуганная актриса пальцем показывала на кусты,  где скрывались
ребята.
     Антона, Егора и Яна как рукой сняло.  Лишь Вяча остался на месте.
Он даже встал в полный рост,  чтобы его увидели.  И не возражал, когда
вооруженные стрельцы  повели  его  к  режиссеру-постановщику,  который
разговаривал с исполнителем роли Петра.
     - Ты что здесь делаешь? - грозно спросил режиссер.
     - Смотрю.
     - А почему в кустах прятался?
     - Боялся, что прогоните.
     - Гм!..
     Режиссер даже  не  нашелся,  что  ответить  на  столь откровенное
признание. А артист Мелкишев, вероятно любивший пошутить, торжественно
провозгласил:
     - Как ты смел,  дрянной мальчишка,  чернь недостойная,  появиться
при дворе царя Петра Первого?!
     Но Вяча не испугался и неожиданно заявил:
     - А мне бы главного кинооператора увидеть.
     - Это зачем же? - удивился режиссер.
     - Я с ним знаком. Мы вчера в городе познакомились.
     - Гм!.. Савва Кириллович! - позвал режиссер.
     Появился тот  человек,  с  которым  Вяча  разговаривал  вчера  на
набережной.
     - Вы,  Савва  Кириллович,  оказывается,  знакомы  с  этим молодым
человеком, - сказал режиссер.
     - Да-да,  вчера мы с ним,  кажется,  виделись в городе! - И Савва
Кириллович обратился к Вяче:  - А ты как оказался здесь? Я запамятовал
твое имя.
     Главный кинооператор и не знал имени Вячи,  но Вяча не  стал  ему
напоминать об этом.
     - Вяч меня зовут.
     - Ну и почему ты, Вяч, здесь? У нас же съемки.
     - Вот я...  мы... хотим посмотреть, как вы будете снимать картину
об  Иване  Рябове.  Нас  четверо ребят.  Мы тоже интересуемся историей
Ивана Рябова. Мы ищем кафтан, который ему Петр Первый подарил.
     - Кафтан? - изумился режиссер.
     - Кафтан Ивана Рябова? - переспросил главный кинооператор.
     Пришлось Вяче все рассказывать по порядку. А в конце он добавил:
     - И кажется,  наш боцман Рябов прямой потомок лодейного кормщика.
А какой у него трехмачтовый парусник!  "Буревестником" называется. Вот
бы его тоже снять для кинокартины.
     Кинематографисты слушали   Вячу   и   удивлялись:   мальчик   был
необычайно силен в истории.
     - А  ведь  парусник-то  нам  следует посмотреть,  - заметил Савва
Кириллович.  -  Ничего  не  потеряем,  а,  может  быть,  что-нибудь  и
приобретем. Как вы думаете, Яков Наумович?
     - Хорошо,  поедем,  посмотрим этого "Буревестника",  - согласился
режиссер.
     Вяча позвал своих друзей, и они перегнали "Ласточку" к месту, где
размещались кинематографисты.
     - Эге, - воскликнул Савва Кириллович, увидев маленькое суденышко,
- при некоторой гримировке оно может пригодиться!
     - Я буду управлять этой бригантиной,  - сказал "царь Петр".  -  А
мальчиков   переоденем   в   "потешных".  И  ты,  Саввушка,  сотворишь
гениальные кадры!

                          В гостях у боцмана

     Ей бы,  как всегда,  под парусом самоходно скользить  по  речному
простору,  а  ее унизительно тащили на буксире.  Со снятой мачтой,  со
сложенными под банки  веслами  "Ласточка"  как-то  сразу  сникла.  Она
зарывалась носом в волну, словно сопротивляясь и стараясь освободиться
от буксирного троса.
     Все объяснялось   тем,   что   в   распоряжении   режиссера   был
быстроходный портовый катер.  Он и тащил "Ласточку"  туда,  где  стоял
"Буревестник".
     На катере вместе с режиссером и главным кинооператором были  Егор
и  Вяча  Полянкин.  На  "Ласточке"  для управления остались Антон и Ян
Эрмут.
     Радушно встретил гостей Степан Иванович.
     За многолетние плавания в дальних морях на  борту  "Буревестника"
побывали и многие прославленные капитаны, и ученые с мировыми именами.
Однажды советский парусник посетил даже король -  его  величество.  Но
кинорежиссеры и кинооператоры еще никогда не ступали на его палубу.
     - Прошу  в  кают-компанию!   Братцы-матросы,   что   же   вы   не
предупредили о приезде?  Ну ничего,  на пеньковом конце четыре узла...
Егор,  Антон,  занимайте гостей.  А я приведу себя в порядок и кое-что
приготовлю.
     Савва Кириллович,  как  увидел  боцмана,  так  и  впился  в  него
взглядом:   как   будто  внешне  Степан  Иванович  ничем  особенно  не
примечателен,  а ходит,  говорит,  улыбается так,  что тут же  хочется
нацелить на него объектив кинокамеры.
     Боцман Рябов явился для Саввы Кирилловича той  желанной  натурой,
какой перед этим предстала Северная Двина, потом "Ласточка", а потом и
"Буревестник" с его мачтами, палубными надстройками, трапами, леерами,
кнехтами.
     - Колорит! - восторгался Савва Кириллович. - Подлинный колорит, а
не дешевая экзотика. Натура!
     - Из вашей натуры я согласен только на парусник.  Но придется его
переделать,  замаскировав под шведский фрегат.  Поговорим с директором
картины и купим "Буревестник", - сказал режиссер.
     Все четверо матросов "Ласточки" переглянулись. Как так - русский,
советский парусник  превратится  во  вражеский  фрегат?  Конечно,  это
временно, и он даже появится в кинокартине, но все-таки обидно.
     - Нужно попросить режиссера,  - тихо предложил  друзьям  Егор,  -
чтобы  в  картине  перед началом написали:  в роли шведского фрегата -
советский парусник "Буревестник". Ведь будет же написано: в роли Петра
Первого артист Мелкишев.
     - Не напишут.  Скажут:  "Неодушевленный предмет..." - охладил его
пыл Вяча.
     - Пусть снимают, - решительно заявил Антон. - Мы-то будем знать и
другим  будем  рассказывать  про  наш  "Буревестник".  А  я кинокамеру
непременно сделаю. Тогда еще сами поснимаем.
     Степан Иванович  возвратился  в  новеньком  кителе  с  якорями на
блестящих пуговицах и принес столбик вставленных друг в друга стаканов
и стопку тарелок.
     - Егор и Ян, на камбуз! Антон, со мной в кладовую! Вяч, развлекай
гостей. Боцман на баке. Якорь чист.
     Он снова исчез и вскоре появился с подносом.  За  ним  -  Егор  с
огромным,  чисто  надраенным  чайником  и  Ян  - со сковородой жареных
сигов. А Антон принес две буханки хлеба.
     - Спиртного вообще-то не держу, - сказал боцман, открывая бутылку
портвейна.  - Но представительские для  гостей  храню.  Пар  на  марке
должен  быть.  И  ветер  в  парусах!  Братцы-матросы,  разливайте чай!
Дорогие гости, сиги своего улова.
     При этих   словах   Яков   Наумович   вдруг  привстал,  лицо  его
вытянулось, но так же моментально округлилось в блаженной улыбке.
     - Так вы, Степан Иванович, и рыболов еще?
     - Да как же у моря и на реке жить - и не рыбачить?
     - О, это моя страсть - рыбная ловля! - загорелся Яков Наумович. -
И что же вы ловите?
     - Ловил и семгу, и кету, и треску, и морского окуня, и палтуса, и
зубатку.  Гарпунировал и белуху - это уже зверь.  На забаву и  морской
черт  попадался.  А  на Двине ясно что - сиг и камбала,  щука и окунь,
подъязок и сорожка. Это плотву у нас сорогой называют. А для ухи самое
лучшее - ерш сопливый. Да это вы знаете.
     Оказалось, Якова Наумовича хлебом не корми  -  дай  поговорить  о
рыбной ловле.  Он засыпал боцмана вопросами. Его интересовало все - от
тралов и становых неводов,  от рюж,  мережек,  бродней  и  поездов  до
продольников-переметов, жерлиц и мормышек. В теории рыболовства он был
академиком.
     - У  меня целая библиотека по рыболовству,  - признался он.  - Но
ведь все это теория.  А куда интереснее получить сведения от  опытного
рыболова.  И  потом  посмотреть  на практике.  Вот здесь я вас,  Савва
Кириллович,  поддержу.  Рыбную ловлю будем снимать  в  натуре.  Степан
Иванович,  надеюсь,  поможет  нам.  Я сегодня же сделаю в режиссерском
сценарии некоторые поправки и дополнения. Ведь Иван Рябов, наш главный
герой, - рыбак. Ах, как это будет интересно - рыбная ловля на экране.
     - У нас вот еще заядлый рыбак, - сказал боцман, кивая на Егора. -
Мой племянник.  Мал-мал,  а на рыбалке ох как удал! И счастье рыбацкое
имеет.  А если рыбы нет,  говорит: "Ничего, надоест ей - и поймается".
Настойчивый рыбак, с характером.
     - Отметим,  - сказал Яков Наумович.  - А может быть,  включим и в
сценарий. Мальчишки оживляют съемки. Вот видите, Савва Кириллович, для
вас чистая натура.

                          Аграфена Петровна

     Киностудия согласилась  купить  списанный  на  слом  парусник.  С
судоверфи   приехали   корабельные   мастера.  И  начались  работы  по
маскировке парусника под шведский фрегат.
     Киносъемки развернулись  полным  ходом.  Снимали побережье Белого
моря,  бутафорские  стены  Новодвинской  крепости,  Гостиный  двор   и
старинные строения в Архангельске и Соломбале,  Северную Двину и речку
Соломбалку - в прошлом, при Петре, испытательную канавку.
     Ребят, к  беспредельному  огорчению  Вячи,  так  "потешными" и не
сделали.  В сценарий такие кадры почему-то  "не  влезли",  как  сказал
режиссер.   Но  боцман  Рябов  участвовал  во  многих  сценах  в  роли
посадского старшины.  Его совсем не гримировали,  а  только  заставили
надеть костюм помора петровских времен.
     Вдосталь наглядевшись  на  киносъемки,  ребята   стали   торопить
Степана Ивановича:
     - Когда же мы отправимся в путь?
     - Скоро, - отвечал боцман. - Пойдем в рейс по Северной Двине.
     - Будем искать кафтан Ивана Рябова?  - спросил Вяча  с  затаенной
надеждой.
     - Кафтан не кафтан, а что-нибудь найдем.
     - А что еще?
     - Моряцкую закалку, например.
     - Моряцкую закалку - это хорошо, - подхватил Ян.
     - Но и кафтан неплохо.  Потомки оценят наши старания...  -  Вяча,
как обычно,  распалился,  вошел в азарт. - Кафтан будут изучать ученые
историки,  которые приедут сюда из  Москвы  и  Ленинграда.  О  кафтане
напишут  в газетах и журналах.  А значит,  напишут и о нас.  И вот что
напишут:  "Большая заслуга в отыскании ценнейшей реликвии  принадлежит
архангельским   школьникам   Полянкину,  Прилучному,  Эрмушу...  ну  и
Егору-Беломору, то есть Трапезникову".
     - А о Степане Ивановиче не напишут? - засмеялся Антон.
     Вяча смутился и тут же поправился:
     - Нет, о потомке Ивана Рябова, о боцмане Рябове, напишут в первую
очередь.  И вообще все мы станем знаменитыми.  С нами  будут  за  руку
здороваться академики! Нам преподнесут подарки. Антону - радиостанцию,
Яну - яхту из красного дерева с этими, как их... парусами.
     - С дакроновыми,  - подсказал Ян,  - только...  - Но Вяча перебил
Яна:
     - А Егору... Тебе что подарить, Егор?
     - Да ну тебя, пустомеля, - отмахнулся Егор.
     - Эх,  вы!  - рассердился Вяча. - Не понимаете. Ведь кафтан будет
висеть в историческом музее.  И все будут нас благодарить. Нет, скорее
в поход, на поиски кафтана!
     - Кафтан мы искать будем,  а с академиками пусть здоровается Вяч,
- рассудил Антон. - И подарки пусть он получает. Вот только где искать
этот кафтан?
     - У  меня  есть  адрес  одной  старушки,  - сказал боцман.  - Она
помогает народному хору подыскивать старинные костюмы.  Вот  с  нее  и
начнем.  Я-то ее никогда не видал,  знаю только, что зовут ее Аграфена
Петровна.
     Боцман еще  в мальчишестве,  когда плавал на боте зуйком,  познал
стариковские приметы погоды.  Нет,  не по ломоте в  костях  определяют
старики  северяне,  будет  ли  ведро  или  ненастье.  И хотя у Степана
Ивановича Рябова и  дома,  и  на  судне  -  барометры,  боцман  привык
приглядываться  к солнцу:  как оно взошло и как катится по небосклону,
как подходит к заходу и как закатывается.
     Вот и  теперь,  оглядев  небо,  далекие,  едва  заметные облачка,
Степан Иванович весело заявил:
     - Якорь чист! Завтра курс на Заречье, к Аграфене Петровне.
     И "Ласточка" с экипажем из  пяти  матросов  под  началом  боцмана
Рябова на другой день отшвартовалась от причала.
     Почему же из пяти?..  Потому,  что пятым матросом  на  "Ласточку"
зачислили Ингу Эрмуш, сестру Яна.
     А произошло это так. Накануне отплытия Степан Иванович сказал:
     - Жаль,  нет  у  нас  пятого матроса,  а по судовой роли на нашем
шлюпе должно быть шесть человек.
     Ян взглянул на боцмана и нерешительно сказал:
     - К нам на "Ласточку" моя сестра просилась. Она яхтой управляет и
гребец хороший. Плавает лучше меня.
     - Ну нет,  женщина на палубе к несчастью! - яростно запротестовал
Полянкин.
     - А почему нет?  - спросил Антон. - "К несчастью" - это чепуха. Я
сам  видел,  как  Инга  яхтой  управляет.  Мы  с Яном и с ней по Двине
катались.
     - Добро,  Ян,  - тут же решил боцман.  - Зови свою сестру.  Пусть
только оденется, как положено матросу!
     Инга пришла на "Ласточку" вместе с братом. Она была на год старше
Яна и очень походила на него.  В синем спортивном костюме,  в берете и
кедах,  девочка,  застенчиво  улыбаясь,  предстала  на  причале  перед
боцманом Рябовым. Но говорила она смело, хотя и негромко.
     - Товарищ боцман, новый матрос "Ласточки" Инга Эрмуш явилась.
     Степан Иванович одобрительно взглянул на Ингу.
     - Итак,  экипаж шлюпа в полном составе.  Ян,  покажи Инге, чем ей
заниматься, и ее место на швартовке.
     ...Аграфене Петровне  шел восьмой десяток,  а выглядела она не то
чтобы молодо,  но была удивительно статной - высокая, широкая в кости,
с  прямой спиной,  без намека на согбенность.  И лицо у нее,  хотя и в
морщинках,  было какое-то ясное, может быть, от чистой, почти небесной
голубизны в глазах.  А говорила она так мягко, словно теплом одаривала
тех, с кем разговаривала. Поморка, истинная поморка!
     А вот изба у Аграфены Петровны, которая стояла дольше, чем жила в
ней ее хозяйка,  уже плоховата.  Но старенькие мосточки,  в две доски,
перед избой вымыты, выскоблены, точно половицы.
     Жила Аграфена Петровна в одиночестве.  Сын в Отечественную  войну
на  фронте  погиб.  А  замужняя дочь и сноха имели свои дома и семьи в
других деревнях.
     Приехавших хозяйка встретила гостеприимно, ласково:
     - Проходите,  соколы,  раздевайтесь,  умывайтесь.  Путь,  должно,
дальний  держали.  Отдыхайте!  В  избе  просторно.  Не будьте гостями,
будьте хозяевами!
     Аграфена Петровна   неторопливо,  степенно,  но  быстро  и  ловко
хозяйничала  -  согрела  самовар,  накрыла  в  передней  комнате  стол
узорчатой скатертью,  выставила на блюде,  тарелках, в мисках и чашках
картофель,  свежую жареную треску и  соленую  селедку,  грибы,  колоб,
яйца, капусту, ягоды, кувшин с квасом.
     - Кушайте, соколы, всего отведайте. Селедка-то очень соленая, мне
так не по вкусу.  Сейчас кулебяку запеку да сочней подам.  Живу я ноне
куда с добром,  а гости-то у меня редки.  Когда  вот  только  из  хора
русского наезжают за одеждой старинной да за пропеваньями, за песнями.
Все записывают да слушают.  Ну, наезжают порой дочка да сноха, сынoвья
вдова. А вот теперь вы... Мне и радостно. На людях-то веселее.
     Матросы "Ласточки" всего отведали и поблагодарили хозяйку.
     - Не за что,  не за что. Что вы, что вы, - приговаривала Аграфена
Петровна.  -  Да  вы  хоть  куда  путь-то  держите?  Может,   ночевать
останетесь? Места хватит на всех, не обидите.
     - Останемся,  переночуем,  - согласился Степан Иванович.  - И  не
только переночуем, а еще и завтра денек поживем. Изба у тебя, Аграфена
Петровна,  состарилась.  Вот мы завтра ее и подновим,  подремонтируем,
подмолодим.
     - Что вы,  что вы!  - взмахнула руками хозяйка.  - На мой  век  и
такой  избы хватит.  А на добром слове спасибо.  Только не за то я вас
приветила,  хлебом-солью угощала... Я на полчасика отлучусь к соседке,
а вы, гости дорогие, отдыхайте.
     Как только Аграфена Петровна вышла, боцман распорядился:
     - Инге,  Вяче и Егору убрать в избе и вымыть посуду. А Антон и Ян
пойдут со мной готовить ремонтную ведомость. Потом будем отдыхать. Кто
не умеет отдыхать, тот не умеет работать. А завтра нам придется хорошо
потрудиться.
     Боцман, Антон и Ян ушли. И Вяча решил покомандовать.
     - С посудой справится Инга,  - рассудил он. - Егор подметет пол и
принесет дров.  А я займусь летописью нашего похода. Если забудем, как
мы плыли, история многое потеряет.
     Инга послушно   принялась   убирать   со  стола  посуду,  а  Егор
усмехнулся:
     - История  подождет и ничего не потеряет.  А вот если я сейчас не
наловлю рыбы, то мы потеряем многое. Останемся неблагодарными. Бабушка
нас  угощала?  Угощала.  А  мы ее угостим ухой.  Так что подметанием и
дровами заняться придется, Вяч, тебе.
     Теперь даже Инга рассмеялась. А Вяча и Егор еще немного поспорили
и решили сделать в избе уборку вместе.  Тем  более,  что  и  уборки-то
оказалось  совсем  мало,  так  как  Аграфена Петровна содержала избу в
чистоте.
     Когда все было сделано, Инга сказала:
     - Ну  вот,  теперь  каждый  может  заняться  тем,  что   пожелает
душенька.
     Сама она села у окна.  Изба Аграфены Петровны стояла  на  высоком
берегу  и  окнами  смотрела на Северную Двину.  Два буксирных парохода
тащили по ней вниз огромный плот бревен. В Архангельске бревна попадут
на  лесопильные  заводы,  где будут распилены на доски.  А доски потом
погрузят  на  океанские  теплоходы  и  повезут  их  далеко-далеко,  за
границу.  Обо всем этом и думала сейчас Инга. Вот если бы и ей поплыть
на большом и красивом теплоходе в далекие страны!
     А еще один буксирный пароход тащил баржу.  Он даже не тащил ее, а
толкал сзади. Инга такое увидела впервые и сказала об этом Вяче.
     - Это  так  и называется,  - сказал всеведущий Полянкин,  - метод
толкания. Такой метод стали применять недавно.
     Навстречу буксирам  промчался  быстроходный  катер,  разгоняя  за
собой широкие и отлогие волны.  А двое мальчишек на вертлявой лодчонке
едва  выгребали  против  течения.  Наверно,  они отправились на рыбную
ловлю.
     Егор после  уборки  также  ушел  на  реку рыбачить,  а Вяча писал
дневник похода,  придумывая при этом  самые  невероятные  приключения,
которые будто бы пережил экипаж "Ласточки".
     На крыше  слышался  скрип  досок.  Это  боцман  и  его  помощники
осматривали и готовили избу к ремонту.
     Покончив со своими фантастическими записями,  Вяча подсел рядом с
Ингой к окну.
     На берегу реки Егор-Беломор  затеял  грандиозную  рыбалку,  заняв
своим  "предприятием"  чуть ли не полкилометра водной поверхности.  Он
воткнул в берег три удилища,  в отдалении от них закинул две жерлицы с
посеребренными металлическими рыбками и трехлапыми крючками,  похожими
на маленькие якоря,  и добавил к этому  еще  две  донницы  с  тяжелыми
грузилами.  Потом  отвязал  от  пристани  чью-то  лодочку  и выехал на
середину, реки, подгребая и управляя одним веслом.
     На реке  Егор  вытравил  в воду небольшой перемет-продольник и не
спеша поплыл вверх,  подергивая  с  кормы  лодки  длинную  дорожку  из
крепчайшего   нейлона,   как  и  жерлицы,  с  металлической  блестящей
приманкой - на щуку.
     Словом, маленький  рыбак  превосходно  знал  свое  дело  и так же
превосходно с ним справлялся.
     В душе Вячи все еще не улеглась обида на Егора,  пренебрежительно
и  с  насмешкой  относящегося  к  его  дневнику.   "Великий   историк"
мучительно   раздумывал,   какую   бы   каверзу  подстроить  "великому
рыболову".  Он перебирал в памяти все хитрости знаменитых полководцев,
героев и мудрецов,  обрушенные ими на головы противников.  Приходили в
голову и троянский конь,  и праща Давида,  и  голуби  русской  княгини
Ольги  и  даже  японские  проволочные заграждения с подвешенными к ним
консервными банками.
     Все эти  хитрости вспомнились Вяче,  но они никак не годились для
сведения счетов с Егором-Беломором.
     Наконец "блестящая" мысль появилась.  Через пять минут он уже был
на берегу у удочек Егора,  а еще через десять минут снова сидел у окна
и безмятежно и равнодушно поглядывал на реку.
     Пришла Аграфена Петровна,  удивилась,  что все прибрано,  и  даже
чуточку рассердилась.
     - Это гости-то почему у меня работают?  - певуче выговаривала она
Инге.  - Гости - они на то и гости,  чтобы отдыхать и угощаться.  Ведь
хозяйку обижаете...
     Аграфена Петровна  снова  согрела  самовар  и  принялась готовить
чаепитие. В это время спустились с крыши Степан Иванович, Антон и Ян и
вошли в избу.
     Подплыл к пристани Егор.
     - Смотрите,  граждане!  -  торжественно  провозгласил Вяча.  - Вы
будете свидетелями потрясающего зрелища,  которое впервые произойдет в
истории  человечества.  Сейчас  щедрая добыча вознаградит трудолюбивые
усилия нашего Егора-Беломора.
     Егор спокойно  вытащил  и принялся осматривать жерлицы и донницы.
Вот в руках его забилась средних размеров рыбина, должно быть, щука. С
крючка первой удочки он снял крошечную плотичку, а может, ерша. Вторая
леска оказалась без добычи.
     Наконец Егор подошел к третьему удилищу.
     - Начинается самое захватывающее! - воскликнул Вяча.
     Все, даже боцман и Аграфена Петровна, прильнули к окнам.
     Ловким движением Егор поднял удилище и замер.  В таком оцепенении
он простоял с полминуты.
     - Что с ним? - встревожилась Инга.
     - Смотрите,  -  озадаченно произнес Ян,  - у него на одной удочке
три рыбины!
     - Соленая  селедка  хорошо  вымокла,  и  мы аппетитно поедим ее с
постным маслом и с горячей картошкой!  - весело  пояснил  Вяча.  Хохот
потряс комнату.
     Когда Егор вернулся в избу,  он  поставил  у  порога  наполненную
свежей рыбой небольшую корзину и в ярости набросился на Вячу:
     - Почему ты берешь чужую селедку?!
     - Некоторые  берут  не  только  селедку,  но  и  чужие  лодки,  -
невозмутимо ответил Вяча.  - Но ты не огорчайся.  Мы с  тобой  сделали
полезное дело:  селедка была очень соленая, а теперь она вымокла, и ее
и Аграфена Петровна есть будет.
     - Нет  уж,  сам ешь свою селедку.  А для Аграфены Петровны у меня
свежие окуни, сиги и камбалки найдутся.
     Как ни  протестовала Аграфена Петровна,  на следующий день экипаж
"Ласточки" в полном составе принялся за ремонт. Прохудившиеся места на
крыше  покрылись новыми досками,  подновились ступеньки на крыльце.  У
крыльца появились крепкие,  надежные перила. Степан Иванович вставил в
оконные рамы два новых стекла.  Работа заняла полный день. Но все были
довольны.  А Аграфена Петровна не знала,  как  и  отблагодарить  своих
добровольных помощников.
     - Ну тогда в благодарность я вас хоть песней да сказкой,  сказкой
да  пляской потешу,  - сказала она.  - У нас в Поморье песня в большом
почете. И хороводная, и свадебная, и пропевание.
     У нее  был настоящий талант артистки,  слушать ее - заслушаешься,
смотреть - не насмотришься.
     Аграфена Петровна   даже   в  преклонном  возрасте  сохранила  на
редкость сильный,  высокий голос. Напевая, она пританцовывала, и песня
поднималась так высоко,  что,  казалось, вместе с песней поднимается и
сама певица.  Она молодела на глазах,  широко расставляя в  хороводной
песне руки, словно держась за руки подруг.
     - А на наших  свадьбах  вы  бывали?  -  хитро  спросила  Аграфена
Петровна.  - Теперь свадьбы не те, что были прежде. И наряды не те. Да
и песни старинные свадебные  редко  поют.  А  раньше  неделю,  бывало,
гуляли  -  ели,  пили,  песни играли.  И нарядов у девок и у баб каких
только не насмотришься!  Платья,  юбки,  кофты, сарафаны всех цветов -
глаза разболятся,  право слово!  А еще кокошники и повязки в бусах,  в
бисере, а то и в жемчуге.
     - А ты, Петровна, не жалеешь о тех временах? - спросил боцман.
     - Да жалеть не жалею,  но занятно было,  баско - красиво, значит,
по-нонешному. Да я вам свадьбу одна сыграю и за сватов, и за жениха, и
за невесту, а потом и за шаферов, и за шафериц.
     - Как!  Одна?  -  удивился  Степан  Иванович.  - На свадьбах-то в
Поморье я бывал, ведь там народу - поди, вся деревня. Как же ты одна?
     - А вот так.
     Аграфена Петровна сняла с  гвоздя  узорчатое  полотенце  и  стала
изображать  сватов.  Потом  показала  смотрины,  девичник  с песнями и
танцами,  самое венчание,  пир и битье горшков на  другой  день  после
свадьбы.  Она  не пожалела даже какую-то глиняную кринку и на глазах у
растерявшихся ребят грохнула ее об пол.  Потом  схватила  метлу  и  по
обязанности невесты принялась подметать черепки.
     Матросы "Ласточки" вдосталь нахохотались.
     А неугомонная хозяйка присела на скамью, но не умолкла.
     - Вот и меня в  семнадцать-то  годков  так  выдавали.  Хотела  за
Петрушу,  а отдали за Лександра.  Поди,  полвека прожили.  Маялась,  а
жила,  что поделаешь. Он ревнив был, Лександр-то. На гулянье пойдешь -
он за тобой.  Сам не поет,  не играет,  сидит - хмурки водит.  Потом с
ребятами выпьет и всю гульбу  нашу  разгонит.  А  дома  ни  слова.  Не
обидит,  не шумит.  Только скажет порой: "И пошто ты меня не любишь? Я
ведь горы для тебя сворочу".  Почти что полвека  прожили,  хороший  он
был,  а вот любить не полюбила. Свыклась и жила. За полгода до золотой
свадьбы он помер, на семьдесят седьмом году. А здоровый был, жилистый,
да  надорвался.  А  я  так,  горемычная,  и  промаялась.  Жили-то мы в
достатке.  Всего было,  живи да радуйся.  Ан нет, жила с Лександром, а
все  о  своем  Петруше думала.  А что о нем было думать-то?  Погиб мой
Петруша, так и не женатый, еще в шестнадцатом, на германской... Да что
я вам тоску нагоняю. Сейчас самовар поставлю...
     Она скорехонько  подставила  самовар  под  печную   трубу-втулку,
ковшом  наполнила  его  водой  из  ушата и разожгла угли.  Все это она
делала словно играючи.
     Не успела присесть, как снова начала рассказывать.
     Нарассказывала и напела она всего  много,  но  про  кафтан  Ивана
Рябова ничего не могла сказать.
     - Слыхала я о кафтане,  а где он, не знаю. Но вы поищите - должен
же он где-то быть. Ну, а не найдете, чистым воздухом подышите. Была бы
я помоложе, сама с вами поехала бы. Я в старинной одеже толк знаю.
     - Ну спасибо и на том!  - поблагодарил хозяйку Степан Иванович. -
Будь здорова.  Благодарствуем за угощение,  за  песни,  за  сказки.  В
Архангельск в гости приезжай!
     - Да  бываю  я  там,  хоть  и  не  часто.  Меня  в  народный  хор
приглашают. Будешь, говорят, у нас консультантшей.
     - Ну и что же ты, не согласна?
     - Да  куда  уж  мне теперь в город?  Век здесь прожила.  Тут уж и
помирать буду.
     Аграфена Петровна втихомолку сунула Инге под руку сверток.
     - На дорожку, - молвила она.
     В свертке  оказались  большой  пирог  с  рыбой,  колобки  и стопа
ячменных сочней.
     На реке стоял полный штиль,  безветрие - ни всплеска, ни рябинки.
Лазурная  безмятежность  высокого  неба   тоже   ничего   дурного   не
предвещала.  И  настроение  у экипажа "Ласточки" было бодрое.  Немного
печалился лишь Ян: в безветрие нельзя было поднять паруса.
     Плыли на  веслах.  Плыли  медленно,  а  с  обеих сторон неодолимо
манили к себе зеленые берега.
     - Хорошо,  конечно,  отдыхать в избе, - сказал Вяча, - но неплохо
бы отдохнуть на берегу,  у костра:  разбить лагерь, палатку, построить
вигвам. Правда, Антон, хорошо?..
     Антоша вопросительно взглянул на боцмана.  Предложение  Полянкина
было ему по душе.
     - Еще милю пройдем,  тогда можно и к берегу,  - согласился Степан
Иванович.  - Подальше от деревни отойдем, чтобы чистой природой, лесом
больше опахнуло.  Аграфена Петровна верно  говорила:  чистым  воздухом
подышите.
     Спустя полчаса "Ласточка" пристала к невысокому берегу, поросшему
ивовыми и ольховыми кустарниками.
     Кто из мальчишек в десять - четырнадцать лет не  разжигал  костра
на берегу реки или озера, не удил рыбу и не варил в котелке на таганке
уху из окуней,  ершей,  плотичек? Надо думать, что среди мальчишеского
населения  нашей  большой  страны  таких  найдется  немного.  Даже  не
верится,  что где-то живет такой мальчик,  который никогда не сидел  у
костра,  не  запекал  в золе картошку и не ел свежей ухи из только что
выловленной рыбы.  И разжигать  костер,  и  готовить  уху,  и  ставить
палатку,  и  даже  собирать  для  костра  сучья и щепки - удовольствие
немалое.
     Матросы "Ласточки"   устроили  на  берегу  лагерь,  перекусили  и
разлеглись на траве-мураве,  вспоминая  самые  разнообразные  истории,
происшедшие  с  ними,  мечтая  о  том,  кем  они  станут,  когда будут
взрослыми.
     - Я  буду  изучать  историю,  -  сказал Вяча.  - А ты кем будешь,
Беломор? Ихтиологом?
     - Сам ты ихтиолог!  - буркнул Егор,  потом подумал и спросил: - А
что они, эти ихтиологи, делают?
     - Изучают рыб.
     - А чего их изучать? Голова, хвост, брюхо, чешуя, плавники... Все
и так известно.
     - Эх ты,  голова...  хвост,  - засмеялся Вяча.  -  А  ты  знаешь,
сколько  видов  рыб  существует  на  свете?  Не знаешь?  Двадцать пять
тысяч...
     - Ты считал? - в свою очередь, рассмеялся Егор.
     - Не  я,  а  ихтиологи  считали.  А  знаешь,  сколько  лет  живут
некоторые рыбы? Тоже не знаешь, рыбак! Некоторые живут до ста лет.
     - Врешь.
     - Не вру. Я в книге читал.
     - Вот бы тебе,  Егор,  такую рыбку  выловить,  -  пошутил  Степан
Иванович. - Вытянешь?
     - Не вытянуть, такая враз сорвется.
     - А ты стальным тросом лови, - посоветовал Вяча.
     - В нашей реке таких рыб не бывает,  - убежденно заявил  Егор,  -
так  что  напрасно  беспокоишься.  Вот ты вигвам хотел строить,  а сам
валяешься.
     Вяча потянулся и встал.
     - Сейчас уже некогда, - сказал боцман. - Нужно плыть.
     - А может быть, ветерок потянет, - с надеждой заметил Ян.
     Степан Иванович оглядел небо.
     - Обязательно потянет.  Все признаки.  Собирайся,  команда!  Один
конец, пять узлов...
     Путешественники проплыли  мили  три,  и  тогда  в  самом  деле  с
северо-запада потянул ветер. Но, предвещая его, боцман не предполагал,
что он достигнет такой силы.
     В этих местах Северная  Двина  достаточно  широка,  чтобы  шторму
разгуляться почти как на море.
     Волна поднялась высокая, крутая - с шумными всплесками и грозными
белыми  гребнями.  При такой волне "Ласточку" могло захлестнуть и даже
опрокинуть.
     Боцман скомандовал:
     - Право руля! К берегу! Приготовиться к швартовке!
     Едва прозвучала  эта команда,  как нос шлюпа резко пошел вниз,  и
ревущий вал накрыл его.  При втором ударе волны вода в  шлюпе  покрыла
телгаса - решетчатые покрытия днища. Матросы экипажа вымокли до нитки.
А река все больше свирепела, бушевала, ожесточалась.
     В такую переделку "Ласточка" с новым экипажем попала впервые.  Но
боцман был уверен в своем шлюпе,  как был уверен и в своей команде.  И
действительно,  ни  один  из  них не дрогнул,  на лицах не было и тени
страха.  Все действовали дружно: и на веслах и у водоотливной помпы, а
Ян Эрмуш на руле, управляя шлюпом, даже улыбался.

                             Родной город

     Продовольствие заканчивалось.    И    боцман    решил   повернуть
"Ласточку", взяв курс на Архангельск.
     - А как же кафтан? - спросил Вяча.
     - А может,  кафтан давно износили, - насмешливо предположил Егор.
- А может, и совсем никакого кафтана не было.
     - Трудно дается нам этот кафтан,  - сказал Степан Иванович.  - Но
унывать  не  будем.  Кафтан  мы,  правда,  не  нашли,  да зато кое-что
повидали. Это уже хорошо.
     - И кафтан больше искать не будем? - встревожился Вяча.
     - Будем, обязательно еще раз поплывем, - заверил боцман.
     На последней    остановке    перед    Архангельском    "Ласточка"
пришвартовалась у лесозаводского причала,  рядом с маленьким буксирным
пароходиком  "Белуха".  Капитаном  и матросом в одном лице на "Белухе"
был  юркий  старичок  по  отчеству  Карпыч.  Сморщенное  лицо  старика
необыкновенно быстро преображалось:  то оно улыбалось, то через минуту
вдруг омрачалось и почти свирепело,  но как-то по-детски. Неопытному в
водных  делах человеку трудно было определить,  кто старше - буксирный
пароходик или его капитан.
     Едва "Ласточка"  подошла  к  причалу,  как  капитан  "Белухи" уже
подбежал к ней. Он и Степан Иванович оказались старыми знакомыми.
     - Ты что же, Степан, с "Буревестника"-то списался?
     - Прогнали, - усмехнулся боцман. - На пенсию.
     - Да  ведь  ты  моложе  меня.  А  мне свою любушку жалко бросить.
Хорошая она у меня,  дролюшка,  хотя и не молоденькая.  Голубонька она
моя ненаглядная - никогда не подводила.  А ведь и моложе-то меня всего
годков на пять.
     - Ну,  на пять...  - шутливо возразил Степан Иванович. - Тогда бы
ее давно списали.
     - Да вот меня-то не списывают.
     - Тебя,  Карпыч,  в  пароходстве  спросить  обязаны,  а  "Белуху"
спрашивать не будут. Дадут приказ-команду и поволокут твою дролюшку на
металлолом.
     - А я не позволю. Не позволю мою любушку на металл!
     Но настроение у капитана "Белухи" менялось так же быстро,  как  и
выражение его лица.
     Пока он  разговаривал  с  боцманом,  неожиданно  накатившейся  от
близко   прошедшего   быстроходного  катера  высокой  волной  "Белуху"
развернуло.  Так же неожиданно швартовый  канат  лопнул,  и  пароходик
отнесло от причала.
     - Ах ты старая дура!  - заорал старик на свою "дролюшку".  -  Ах,
ведьма, ленивая кобыла! Не могла сама закрепиться.
     Он обращался к своему судну,  как к живому существу.  Ребята едва
удерживались от смеха.
     - Отдать концы! - скомандовал боцман.
     И минут  через  десять  "Белуха"  на  буксире  была  водворена на
прежнее место у причала.
     Матросы "Ласточки" помогали Карпычу пришвартовать "Белуху",  а он
их поучал:
     - Э, куда, куда?! Не так! Не так! Это вам не академия! Тут думать
надо!
     - Смешной  старик,  -  сказал  Вяча,  когда  "Ласточка" отошла от
причала.
     - Странный, - отозвался Антон.
     - Это верно, старик с причудой, - подтвердил боцман. - Но главное
- честный! Мы с ним вместе плавали.
     За разговорами оставшаяся часть пути прошла незаметно.
     - Ура!  -  воскликнул  Вяча,  отдавая  якорь.  -  Возвращение  из
экспедиции и из похода - самое приятное во всех путешествиях и войнах,
говорили великие путешественники и полководцы.
     - А если  из  похода  возвращались  с  поражением?  -  по  своему
обыкновению, с язвинкой спросил Егор-Беломор.
     Вяча промолчал, а Степан Иванович сказал:
     - Мы вернулись не с поражением...
     Да, вернуться в родной город,  конечно же,  было очень приятно  и
радостно.  Все здесь было как прежде,  как всегда. И в то же время как
будто было и что-то новое.
     Друзья расстались, чтобы завтра снова встретиться на "Ласточке".
     Но Антон  и  Вяча  уже  вечером  вместе  смотрели  по  телевизору
футбольный матч, а потом долго бродили по городу.
     Позванивая, шли трамваи - красные и голубые.  Шипели по  асфальту
бесчисленные  легковые  автомашины,  встречались и нагоняли автобусы -
тоже красные и голубые.  А с реки доносился шум порта.  Родной,  милый
город!..  Здесь пахло морем,  но не было в этом запахе никакой морской
соли,  придуманной досужими маринистами.  Шли по  улице  вперемежку  с
другими  жителями Архангельска моряки,  может быть вчера или позавчера
вернувшиеся из дальнего плавания. Старожилы узнавали их не по походке,
тоже  придуманной литераторами,  а по неуловимому для обычного взгляда
виду и характеру человека, который много поплавал.
     - Знаешь,  Антон,  наш  сосед-пенсионер,  что  всю  жизнь плавал,
говорит: "Настоящего моряка я даже голого узнаю".
     - По татуировке?
     - Нет,  татуировка - пережиток.  Наши моряки уже  давно  себя  не
раскрашивают. А вот как он узнает моряка даже голого, неизвестно... Он
даже  говорит,   что   моряка   архангельского   отличит   от   моряка
черноморского или тихоокеанского.
     - Тоже голых?
     Ребята посмеялись, но потом Антон серьезно сказал:
     - Наверное,  по разговору.  Можно спросить у нашего боцмана.  Он,
конечно, знает.
     - Есть моряки,  которые издали суда по дыму из  трубы  узнают,  -
заметил Вяча.
     - Теперь на новых теплоходах и электродизелях дыма не увидишь,  -
возразил Антон.
     Друзья прошли Дом Советов и снова свернули на набережную. И опять
перед  ними открылась ширь Северной Двины - неоглядная водная красота.
Асфальт на набережной был и раньше,  а совсем недавно строители  одели
ее и в бетон и гранит.
     - В гранит оделася Двина, - переиначил пушкинские строчки Вяча. -
Мосты повисли над водами...
     - Да,  - согласился Антон.  - Только темно-зелеными садами еще не
покрылись наши острова.
     На набережной стоял памятник Петру Первому.  Петр, в треуголке, в
мундире офицера Преображенского полка и в ботфортах, словно только что
сошел с корабля и смотрел на плывущие и стоящие у причалов суда.
     - По  этой  набережной  проходила  знаменитая революционерка Вера
Фигнер,  - сказал Вяча.  - Из Архангельска ее  отправили  в  ссылку  в
стариннейший поморский посад Неноксу.
     Вспомнили ребята  и  об  известном  писателе  Александре   Грине,
который находился в ссылке в Кегострове, что лежал за Северной Двиной,
- низкий, поросший ольхой и ивняком.
     Причал, по   которому   теперь   шли  друзья,  назывался  Красной
пристанью,  а до революции -  Соборной  пристанью.  Отсюда  уходил  на
маленьком  деревянном  суденышке  "Святой  Фока"  к  Северному  полюсу
отважный полярный исследователь Георгий Седов.
     - Вот было бы здорово, - сказал Вяча, - если бы мы их всех сейчас
здесь встретили - революционерку Веру Фигнер,  путешественника Георгия
Седова,  писателя Грина. Ведь все они здесь побывали... ходили по этой
набережной.

                        Встреча с браконьерами

     Утром, когда  Вяча  пришел  к  Антоше,  а  тот,  уже   поработав,
одевался, Вяча, на которого вдруг нашло веселое настроение, запел:

                     Чепуха, чепуха -
                     Это просто враки:
                     Сено косят на печи
                     Молотками раки.

     - Знаешь, Антон, - сказал Вяча, - я думаю, что кафтан, который мы
ищем, просто чепуха, как в этой песенке.
     И когда ребята снова собрались на "Ласточке", Вяча неожиданно для
всех, кроме Антоши, заявил:
     - Мне что-то надоело искать этот кафтан.
     При этих  словах  Егор  был  готов  чуть ли не расцеловать своего
вечного "противника".
     - В  самом  деле,  к чему какой-то кафтан?  - горячо поддержал он
Вячу. - Лучше просто путешествовать на "Ласточке", ловить рыбу.
     Но Вячу уже обуревали новые фантазии.
     - Хорошо  бы   открыть   какой-нибудь   необитаемый   остров!   -
мечтательно произнес он.  - И там произвести раскопки. И найти стоянку
первобытного человека.  И  всякие  там  его  орудия...  Искать  -  это
все-таки интересно.
     - Искать не искать,  а через два дня в плавание, - сказал боцман.
- Готовы?
     - Всегда готовы! - весело ответили матросы.
     И через два дня "Ласточка" уже была в новом походе.
     Ночью пролился легкий дождик.  Но утром из-за далекого  зубчатого
леса поднялось солнце.
     Раннее утро в  лесу  и  на  реке  -  самое  щедрое  время  суток.
Прислушайтесь  к крику и щебетанию птиц.  Присмотритесь к ним:  они не
только поют, но и сами трудятся, добывают корм для своих птенцов.
     Присмотритесь к  быстрогонной  игре рыб.  Множество водяных колец
возникает на речном зеркале. Кольца рождаются мгновенно то тут, то там
и быстро расплываются, исчезают. Это большой гон рыбы. Но часто это не
только игра,  а и свирепая охота,  когда большеротая,  острозубая щука
стремительно   настигает   свою   беззащитную   жертву   -   маленькую
плотичку-сорожку или сопливенького ерша и с ходу заглатывает их.
     Ранним утром  особенно  явственно слышится дыхание реки и дыхание
недалекого моря.  Ощущаются даже запахи недавно прошедшего  дождя.  Но
пахнет не дождь,  пахнет напоенная влагой листва.  В будоражащей смеси
запахов остро  выделяется  пряно-лекарственный  аромат  диких  полевых
цветов и трав.
     А поднимется повыше солнце,  придет ветерок,  затарахтят моторные
катера - и очарование раннего утра бесследно исчезнет.
     Когда "Ласточка" вышла на  речной  простор,  раннее  утро  только
зарождалось.  И акварельные нежные краски неба и пушистых розоватых от
солнца облаков были еще свежи.
     - Сегодня пойдем не фарватером Двины,  - сказал боцман,  - и не к
взморью, а вверх по реке, между островами.
     В пути Степан Иванович вспомнил:
     - Послушай,  Вяч,  позавчера я тебе дал  задание  отремонтировать
кранец.  Плохо ты его отремонтировал,  братец,  никуда так не годится.
Давай-ка доведи дело до конца.
     Боцман поднял  с  борта  сплетенный  из  веревок  кранец  и подал
Полянкину.
     - И вот тебе игла и прядено. Действуй!
     Вяч положил кранец на колени и принялся за работу.  Вскоре Степан
Иванович поймал его унылый взгляд.
     - Ну что, Вяч? Все сделал?
     - Не-ет, - тоскливо произнес матрос. - Мне бы нож...
     - Вот тебе раз! - рассердился боцман. - А где у тебя свой?
     - Нету.
     - Эх,  ты! Сколько раз я говорил: каждый порядочный матрос должен
всегда  иметь  при  себе  перочинный ножик и по крайней мере два метра
бечевки-стоянки.
     Боцман подал Вяче свой автоматически открывающийся нож.
     - Ты работай с удовольствием. А если работа в тягость, бросай ее.
Все равно толку не будет.
     Вяча принялся за дело и неожиданно для себя  увлекся.  Вскоре  он
смущенно доложил боцману:
     - Кранец отремонтирован.
     - Ну вот, пять матросов плюс боцман, капитан в уме. Значит, умеем
работать с удовольствием.  Порядок!  -  одобрил  Степан  Иванович.  Он
привстал с банки и огляделся.  - Эх, ничего на свете нет лучше раннего
утра на реке и в лесу. Матросы, наслаждайтесь!
     "Ласточка" неторопливо  плыла меж низких зеленых островов,  почти
не  нарушая  утренней  тишины.  Смазанные  маслом   уключины   и   под
действующими веслами оставались немы.
     И вдруг  среди  этой  тишины  и  мирного   благоденствия   что-то
оглушительно грохнуло.
     - Ребятки! Нажми! - скомандовал гребцам боцман.
     "Ласточка" мгновенно  ускорила  ход и минут через пять уже была у
конечности  острова.  И  вот  какая  картина   представилась   экипажу
маленького шлюпа.
     На середине реки замерла большая лодка.  Перегнувшись через борт,
человек  в телогрейке и зимней шапке-ушанке собирал с воды блещущую на
солнце чешуей рыбу и бросал ее в лодку.
     Второй человек, тоже в телогрейке, но в кепке, сидел за веслами.
     - Браконьеры, - прошептал боцман и громко скомандовал: - Вперед!
     Он направил "Ласточку" прямо на их лодку.
     - Я общественный инспектор рыбнадзора!  -  строго  сказал  Степан
Иванович. - Предъявите документы!
     - Видали мы таких инспекторов!  -  нагло  усмехнулся  незнакомец,
собиравший рыбу.
     - Документы! - еще строже повторил боцман, когда "Ласточка" почти
вплотную подошла к лодке браконьеров.
     Незнакомец вдруг нагнулся и достал со дна лодки двустволку.
     - Брось,   Алеха!   -  просительно  сказал  второй  браконьер.  -
Подведешь под монастырь.
     И только  он  это  успел  произнести,  как  ловкий  Ян  мгновенно
перепрыгнул в лодку браконьеров и вырвал ружье из рук негодяя. В ту же
секунду ружье было передано Антону, а Ян вновь оказался на "Ласточке".
     - Ну как,  может быть,  теперь смиришься, Алексей? - глядя в упор
на браконьера, сказал боцман.
     Незнакомец чуть откинулся и  испуганно  и  удивленно  смотрел  на
Степана Ивановича.
     - А ты... ты... откуда... меня знаешь? - с трудом выговорил он.
     - Знаю. Ты забыл, а мы встречались. Давай документы!
     Степан Иванович  схитрил.  Браконьера  он  никогда  не  встречал.
Просто запомнил, что струсивший напарник назвал имя - Алеха.
     - Я на рыбалку документы не беру, - сказал браконьер в ушанке.
     - А  у  тебя,  -  обратился боцман ко второму браконьеру,  - есть
документы?
     Тот достал  из  внутреннего  кармана  новенький  желтый бумажник,
вынул из него паспорт и передал боцману.
     - Ну  вот  и со вторым познакомились,  - раскрыв паспорт,  сказал
Степан Иванович. - А теперь следуйте за нами!
     Он спрятал паспорт в карман и подал команду:
     - Весла на воду! Вперед на Архангельск!
     А через несколько дней Вяча прибежал к Антоше Прилучному.  И, как
и в тот памятный день - 7 июня, опять, потрясая газетой, прокричал:
     - Эврика!
     Только газета на этот раз была не московская, а местная.
     - Кинематографисты?  -  не  глядя  на  товарища,  спросил Антоша,
закручивая в доску какого-то загадочного ящика полуторадюймовый шуруп.
     - Не кинематографисты, а мы...
     - Что "мы"?
     - Мы   в  газете.  Я,  ты,  Степан  Иванович,  Ян,  Инга  и  даже
Егор-Беломор. Читай! Нет, давай вместе почитаем.
     Ребята уселись на диван и развернули газету.
     - Вот  видишь.  Большая  заметка.  Читай!  "Школьники   задержали
браконьеров". Только тут неправильно. Я почему-то последний. Даже Егор
впереди.
     В заметке,  в разделе "Происшествия",  подробно описывалось,  как
экипаж "Ласточки" задержал браконьерскую лодку, и полностью назывались
имена и фамилии боцмана и всех ребят.
     В конце заметки было сказано:
     "За решительные действия по охране рыбных ресурсов Северной Двины
начальник рыбнадзора наградил отважных школьников ценными подарками. У
браконьеров реквизированы охотничье ружье и два килограмма взрывчатки.
Помимо того, они понесут наказание в административном порядке".
     - Вот  видишь,  и  без кафтана прославились!  - Вяча весь сиял от
удовольствия.
     - "Прославились"! - насмешливо повторил Антон. - Велика слава!..
     - А что,  не прославились?  Да ведь теперь о нас будет знать весь
город,  даже  вся область.  А может быть,  еще и в центральных газетах
напечатают.
     - Хвастун  ты,  Вячеслав,  -  сердито сказал Антон.  - Подумаешь,
захватили браконьеров. Да это сделал бы каждый мальчишка.
     - Так  ведь  у  них  ружье  было.  Они  чуть Степана Ивановича не
застрелили!
     - Не застрелили бы,  струсили бы.  Они ведь,  гады, трусливы, как
зайцы. Вот Ян - молодец: выхватил ружье.
     Антоша отложил газету и взялся за отвертку. А Вяча спросил:
     - Послушай, а где эти ценные подарки, которыми нас наградили?
     - Ну, позовут когда-нибудь и вручат.
     - Интересно,  какие?  - не унимался Вяча.  - Может быть, часы, а?
Хорошо бы часы... Антон, поедем к Степану Ивановичу. Может быть, он не
читал газету и не видел заметку.
     Но Степан Иванович уже прочитал заметку.
     - Ну и расписали! - усмехнулся он. - Будто мы новый полюс открыли
или на Марс слетали.  И слова-то какие: "рыбные ресурсы", "решительные
действия", "отважные школьники", "реквизированы". Тьфу!
     Боцман угостил  мальчиков чаем и румяными картофельными шаньгами.
Соломбальские хозяйки - мастерицы стряпать всевозможные рыбные  пироги
и   кулебяки,   картофельные  шаньги  и  ватрушки  с  творогом.  Такой
мастерицей была и жена боцмана Ирина Григорьевна.
     А на  другой день боцмана и всех мальчиков пригласили в рыбнадзор
и там торжественно вручили подарки.
     Степану Ивановичу подарили карманные именные часы.  Инга получила
маленький транзисторный  приемник.  А  остальным  матросам  "Ласточки"
достались небольшие библиотеки.  Книги в них были самые разнообразные:
художественные и технические, по охоте и рыболовству, по спорту и даже
по выращиванию цветов.
     Ребята смеялись. У Вячи в библиотеке оказались "Спутник рыболова"
и "Справочник юного техника". Егор с недоумением рассматривал "Историю
Древнего Рима" и "Отечественную войну 1812 года".  Яну достались книги
по кулинарии и о певчих птицах,  которые он сразу отложил, ухватившись
за небольшую книжечку "Футбол-73" с биографиями знаменитых футболистов
и   спортивным  календарем.  А  Антон  обнаружил  в  своей  библиотеке
"Разведение кроликов" и "Комнатное цветоводство".
     Но ошибку  рыбнадзорцев  было  легко  исправить.  Ребята  тут  же
обменялись книгами. И все остались довольны.

                          Праздник на улице

     Перед новым  походом  боцман  Рябов  держал  речь.  Он   старался
говорить  спокойно  и  весело,  но  голос  его от волнения все же чуть
дрожал.
     - Ну вот,  мои доблестные матросы! После этого рейса нам придется
надолго расстаться.  Думал,  спишут меня  на  пенсию.  Ан  нет.  Опять
пароходство  зовет старого боцмана поплавать.  Посылают в дальнее.  Я,
конечно,  согласился.  Жалко вас оставлять,  но  море  манит,  а  годы
уходят.  Может быть, это будет мое последнее плавание. Пойду прощаться
с моряцкой жизнью.  Еще разок посмотрю на белый свет, на чужие дальние
страны.  А  вам нужен новый боцман.  Воля ваша,  выбирайте,  кого сами
пожелаете.  Только я бы посоветовал вам выбрать Антошу  Прилучного.  А
выберете боцмана - так уж подчиняйтесь ему беспрекословно,  без всяких
отговорок.  Ум хорошо,  а два  лучше  -  это  верно,  но  на  практике
руководить, командовать должен один.
     Ребята приуныли:  оставаться  без  старшего  доброго   друга,   к
которому  они  так  привыкли  и  которого полюбили,  было грустно.  Но
радость за Степана Ивановича,  отправляющегося в большое плавание, все
же победила. Боцманом своего шлюпа ребята тут же выбрали Антона.
     - Берегите "Ласточку",  - напутствовал их Степан Иванович.  - Она
хорошо  нам  послужила  и  послужит еще.  Чуть где заметите неполадку,
поломку - сейчас же  подремонтируйте,  подновите  шлюп.  Вы  теперь  и
подшпаклевать и подкрасить - все умеете. Ну хорошо. Егор, Инга, отдать
швартовы! Это моя последняя команда. Антон - на руль. Действуй! Отныне
я на "Ласточке" пассажир.
     Степан Иванович перешел с кормы на среднюю  банку,  а  его  место
занял новый боцман Антоша Прилучный.
     Предстоял последний рейс с бывшим  боцманом  славных  кораблей  -
трехмачтового парусника "Буревестник" и крошечного шлюпа "Ласточка".
     - Весла на воду!  - подал первую свою боцманскую команду Антон. -
Вперед! Раз-два, раз-два!
     "Ласточка" быстро набрала ход.
     - Куда  вас прокатить,  товарищ пассажир?  - с улыбкой спросил он
Степана Ивановича.
     - Пойдем на взморье,  - отозвался Рябов. - Хоть не на взморье, но
в ту сторону.
     Шли вблизи правого берега.  Северная Двина была спокойна.  Только
по дрожанию солнечной дорожки была заметна стремительность течения  на
середине фарватера.
     На рейде за Соломбалой стояли два океанских  транспорта-лесовоза.
Один  советский  теплоход,  второй - норвежский пароход.  Ребята давно
научились определять "национальность" судов - по кормовым  флагам,  по
портам приписки, тоже указанным на корме под названием судна, а иногда
и  по  марке  пароходной  компании  на  трубе.  Норвежский   транспорт
принадлежал  большой  фирме,  пароходы и теплоходы которой очень часто
стояли под  погрузкой  у  архангельских  лесных  причалов  -  бирж  со
штабелями досок, диленов и круглого окоренного леса.
     Ранним утром берега еще  были  тихи  и  безлюдны.  Но  неожиданно
тишину разорвал резкий, хотя и негромкий звук.
     - Ручная сирена, - догадался Степан Иванович.
     На берегу стояли два человека.  Конечно, это они вызывали с судна
шлюпку. Но стоящие на рейде транспорты не отзывались.
     - Придется,  видимо,  помочь морякам, - сказал Рябов. - Антон, ты
боцман, тебе и решать.
     - Конечно,  -  ответил  Антоша и круто повернул шлюп к берегу.  -
Интересно, наши это или норвежцы?
     - Увидим.  -  Степан Иванович взял бинокль.  - Одеты так,  что не
различишь, кто они. Но помочь надо в любом случае.
     "Ласточка" подошла   к  берегу,  и  Антон  пригласил  незнакомцев
садиться.
     - Тюнк  ю,  тюнк  ю!  -  смущенно  поблагодарили  они,  удивляясь
неожиданной помощи.
     - Ноуиджен, - улыбнулся Степан Иванович. - Пожалуйста! Плис!
     Норвежцы прыгнули в шлюп.  Они были в отличных  костюмах,  но  по
рукам в ссадинах и с въевшейся грязью Степан Иванович сразу определил:
это кочегары.
     Боцман знал английский язык,  но слабо. Поэтому разговор пришлось
вести в основном жестами.
     Когда "Ласточка"  подошла  к борту норвежского парохода,  один из
норвежцев сказал:
     - Тюнк ю, мастер! Рюс, Совет, Норвега - дружба!
     И протянул Степану Ивановичу советский  рубль.  Боцман  отстранил
руку норвежца:
     - Ноу. Такой дружбы у нас не бывает.
     Иностранцы легко взобрались по штормтрапу на вымерший,  казалось,
пароход.  Сверху,  с борта,  они махали экипажу  "Ласточки"  и  что-то
кричали.
     Ребята, в  свою  очередь,  тоже  помахали  норвежцам  и  в   знак
прощального   приветствия   подняли  весла  в  "стойку".  Затем  Антон
скомандовал:
     - Весла на воду!
     И "Ласточка" оторвалась от судна.
     - Вот  и  в  последнем  моем рейсе добро людям сделали,  - сказал
Степан Иванович.  - Везет нам.  Только теперь на "Ласточке"  -  четыре
матроса, боцман минус, боцман плюс, капитан в уме. А пятого матроса по
судовой роли уже не хватает. Что будете делать?
     - У-у!  - воскликнул Егор. - На нашей улице сколько хочешь ребят.
Только скажи - они передерутся из-за места на "Ласточке".
     И верно,  когда "Ласточка" уходила в поход,  каждый раз на берегу
собиралось множество соломбальских мальчишек.  Они завистливо смотрели
на счастливых матросов маленького шлюпа.  Конечно,  у большинства этих
мальчиков имелись свои моторные  катера  или  лодки,  и  они  вдосталь
катались  по  реке.  Но ведь куда интереснее ходить в дальние походы в
общей команде под началом опытного старого моряка,  каким  был  боцман
Степан  Иванович  Рябов.  А  тут  еще  и  грот-парус,  и  стаксель,  и
флаг-вымпел!..
     - О, я знаю, что нужно сделать, - загадочно сказал Антон.
     - Что? - как всегда, не удержался Вяча.
     - Пока секрет.
     - Ничего не нужно делать,  - буркнул Егор.  - Возьмем  соседского
Славку Хабарова - и все.  Он парень здоровый,  ему уже четырнадцать. А
батька у него вторым механиком плавает.
     - Вам  можно  и  шестого  матроса  взять,  -  посоветовал  Степан
Иванович. - В три пары весел "Ласточка" совсем быстроходной станет.
     - Можно  шестого?  -  обрадовался  новый  боцман.  -  Тогда я еще
кое-что придумал!
     - Ну что, что? - пристал Вяча.
     - Не торопись, матрос Полянкин. Узнаешь.
     - Ладно,  матросы,  двинулись домой,  - сказал Степан Иванович. -
Сегодня мое судно с моря приходит.  А завтра утром я уже должен на нем
боцманские дела принять.
     Во дворе домика, где жил боцман Рябов, ребята расселись за столом
под тополем, вспоминая, как они пришли сюда впервые и познакомились со
Степаном Ивановичем.
     Вяча Полянкин  вытащил  из  кармана  записную  книжку  в  голубой
клеенчатой обложке, раскрыл ее и торжественно прочитал:
     - "1973  года  июня  7-го  в 2 часа 25 минут пополудни на острове
Соломбала произошла знаменательная встреча..."
     Воспользовавшись отсутствием  Степана  Ивановича,  который ушел в
дом, ребята стали держать большой совет.
     Слово взял Антон:
     - Мы хорошо провели время со Степаном Ивановичем,  и  он  многому
научил нас.  В благодарность за все хорошее, что он сделал для нас, на
прощание мы должны нашему бывшему боцману преподнести подарок.
     - Часы?  -  спросил  Вяча.  - Так у него уже двое часов,  а может
быть, и больше.
     - Нет, - прервал друга Антон. - Подарок совсем другой...
     И тут новый боцман поведал экипажу свой  план,  от  которого  все
пришли в восторг. А Вяча даже заявил:
     - Ты гений, Антон! Спиноза, Аристотель, Гегель!
     - Пустомеля, - проворчал Егор. - Дело нужно делать, раз задумали,
а не болтать!
     Вскоре поблизости  от  дома Степана Ивановича на заборе появилось
большое объявление, написанное крупными буквами:
     "Сегодня, 2  августа,  в  5 часов вечера,  организуется субботник
всех мальчиков и девочек этой улицы.  Возраст участников субботника  -
от  10  до  15 лет.  Двое лучших,  кто отличится на субботнике,  будут
зачислены в экипаж шлюпа "Ласточка".
     У объявления останавливались не только ребята, но и взрослые. Они
читали и недоумевали: какой субботник, если сегодня четверг...
     А матросы   "Ласточки"   из-за  забора  втихомолку  наблюдали  за
читающими.
     Задолго до  пяти  часов  у  объявления собралось человек двадцать
мальчишек.  Пришли и четыре девочки.  Велико было  желание  попасть  в
команду матросов.
     - У кого есть лопаты, топоры, ломики, носилки, - объявил Антон, -
тащите сюда! Будем убирать улицу, засыпать рытвины, копать канавы. Вот
на этом участке.
     Окраинная улица,   на   которой  жил  Степан  Иванович,  была  не
замощена.  Весной от тающего снега и осенью от дождей дорогу  заливало
водой,  и  водители  автомашин  мучились,  когда  колеса  застревали в
непролазной грязи глубоких ухабов.
     Всеми работами руководил Антон.  Вяча отправился домой с заданием
принести какой-нибудь еды.
     - Мусор  из  своих дворов тащите сюда и засыпайте ямы.  Если есть
ненужный песок и земля, тоже несите.
     Часам к  девяти вечера улица во всю длину квартала преобразилась.
И в это время по обновленной будто специально для этого дороге к  дому
боцмана  Рябова  подкатила  легковая  автомашина.  Первым  из  нее,  к
несказанному удивлению экипажа  "Ласточки",  выскочил  Вяча  Полянкин.
Затем  матросы  увидели  кинооператора  Савву  Кирилловича и режиссера
Якова Наумовича.
     - Сейчас  нам  будут  показывать кадры из кинофильма "Сказание об
Иване Рябове"! - крикнул Вяча. - Готовьте экран!
     Яков Наумович,   здороваясь   со  Степаном  Ивановичем,  и  сразу
обрушился на него с вопросами:
     - Когда же вы преподадите мне урок рыбной ловли?
     Но Савва Кириллович перебил его.
     - Сейчас  вы  увидите  себя  на  экране!  -  сообщил  он  Степану
Ивановичу. - Приглашайте смотреть ваших друзей!
     Так неожиданно  начавшийся  на  улице  субботник  еще неожиданнее
закончился кинопросмотром.
     Ребята и  взрослые  переполнили  большую  комнату в доме Рябовых.
Стульев и табуреток,  конечно,  не хватило, и люди стояли, притиснутые
друг   к   другу   от  двери  до  самого  экрана.  А  экран  получился
превосходный:  для  этого  Ирина  Григорьевна  достала  самую  большую
снежно-белую простыню.
     Окна занавесили,  и в комнату вступили полумрак и тишина. Щелкнул
и  мягко  заверещал  киноаппарат.  На  экране некоторое время мелькали
прыгающие полосы - прямые, зигзагообразные, потом похожие на проливной
дождь.   Но   вот   появилась   Северная  Двина  и  мчащийся  по  реке
стремительный глиссер.
     - При монтаже это будет вырезано, - сказал кинооператор.
     Затем появились низкие  песчаные  берега  Заостровья  и  знакомая
матросам   "Ласточки"   просторная  зеленая  поляна.  Перед  зрителями
развернулась  праздничная  петровская   ассамблея.   Пышно   разодетые
кавалеры  в париках в медлительном танце вели не менее пышно разодетых
дам с самыми немыслимыми  прическами.  А  посередине  стоял  сам  Петр
Первый - высоченный, широкоплечий артист Мелкишев.
     Затем на экране возникла грозная Новодвинская крепость -  грозная
и неприступная для врага.
     - А ведь все это раскрашенные доски и фанера,  - зашептал Вяча. -
Мы же видели...
     - Декорации, - отозвался Антоша. - Но здорово!
     Фанерные стены   крепости   с   бойницами  и  пушками  на  экране
действительно выглядели внушительно.
     Наконец, к  всеобщему  ликованию  экипажа  "Ласточки",  на экране
пошли кадры,  где на скамье у замшелой избы,  рубленной  на  углах  "в
крест",  сидел не кто иной, как Степан Иванович Рябов, но не боцман, а
посадский помор.
     Послышались возгласы:
     - Да это же Степан Иванович!..
     - Встань-ка, сосед, пройдись! Посмотрим на тебя.
     - Теперь и на нашей улице свой киноартист.  Ребята, берите скорее
у Степана Ивановича автографы!
     Потом кинооператор  показал  зрителям  захват  шведами   в   плен
кормщика  Ивана  Рябова,  и  на  экране крупным планом возник шведский
фрегат.
     - Степан   Иванович,   -   закричал   Вяча,   -   смотрите,   ваш
"Буревестник"!
     - Он самый, - взволнованно произнес боцман. - И узнаю и не узнаю.
Вот ведь как все перекроили у моего парусника.  И все же узнать можно.
Столько лет на нем плавал! Он самый - "Буревестник"...
     - Мы показали вам только  малую  часть  фильма,  -  сказал  Савва
Кириллович.  -  У  нас  же  заснято очень много.  И в Москве еще будут
съемки.  А потом монтаж.  Ну, а месяцев через семь-восемь вы, конечно,
увидите и всю картину целиком.
     Режиссер и кинооператор уехали,  но жители  улицы  еще  долго  не
расходились, обсуждая необычное для их жизни событие.
     А матросы "Ласточки" снова держали большой совет,  но на этот раз
пригласив и Степана Ивановича.
     - Я считаю,  Егор прав,  - заявил Антон.  - Пожалуй,  лучше  всех
работал  Слава  Хабаров.  Я  тоже  предлагаю  зачислить  его  в экипаж
"Ласточки".  А шестым матросом мы в каждый рейс будем брать по очереди
всех  остальных,  кто сегодня работал.  У меня все записаны.  В первый
поход предлагаю взять Риту Саврасову  -  она  лучше  многих  мальчишек
работала. Да и у Инги подружка будет.

                       "Добро" - слово моряцкое

     Степан Иванович  получил назначение боцманом на большой океанский
теплоход "Капитан Кучин".
     Александр Иванович Кучин, онежский моряк, сопровождал норвежского
путешественника Амундсена  в  экспедицию  к  Южному  полюсу,  а  также
участвовал  в  экспедиции  русского  полярного исследователя Владимира
Александровича Русанова на судне "Геркулес".  Из последней  экспедиции
Кучин  не  вернулся,  но  северяне  хорошо  помнят  своего знаменитого
земляка.  В честь его и назван теплоход,  на котором  Степан  Иванович
должен был идти в плавание.
     Получив в пароходстве назначение,  он сразу же направился на борт
своего нового судна,  представился, как положено, вахтенному штурману,
потом - капитану и  быстро  принял  от  предшественника  все  палубное
хозяйство.
     Теплоход "Капитан  Кучин"  встал   под   погрузку   у   лесобиржи
соломбальского  комбината,  и Степан Иванович изредка мог бывать дома,
навещать жену.
     Команда "Ласточки" единодушно решила в походы не ходить,  пока их
бывший боцман,  а теперь боцман большого теплохода Степан Иванович  не
уйдет  в  море.  А  об  отходе  "Капитана  Кучина"  Антона  должен был
известить Егор-Беломор.
     И вот Егор приехал к Антону.
     - Завтра в десять ноль-ноль "Капитан Кучин" отходит.
     На другой день утром "Ласточка" с экипажем в полном составе вышла
из речки Соломбалки на Северную Двину и взяла курс к  лесобирже.  Были
на борту шлюпа и новые матросы: Слава и Рита.
     Когда "Ласточка" подошла совсем близко к борту "Капитана Кучина",
ребята увидели Степана Ивановича.  Боцман сбежал по трапу с полубака и
наклонился через борт.
     - Шесть матросов плюс боцман Антон, капитан в уме. Добро, друзья!
     - Мы пришли вас проводить! - крикнул в мегафон Вяча.
     - Спасибо, дорогие!
     На мачте теплохода вился отходной флаг.  Команда,  судя по всему,
готовилась к отплытию.
     Нежданно-негаданно подошел буксирный пароходик "Белуха".  На  нем
все еще был капитаном уже знакомый экипажу "Ласточки" Карпыч.
     - Ого,  здорово,  старик!  - приветствовал Карпыча боцман.  -  На
одном конце четыре узла. Все еще плаваешь?
     - Да куда же я брошу свою дролюшку?! А ты в рейс собрался? Ну, да
ты еще молодой.  Счастливо плавать!  Семь футов под килем!  - закончил
Карпыч добрым моряцким напутствием.
     "Белуха" прошла,  не  застопорив  ход.  Да  и  ход-то  у  нее,  у
"старушки", был самый черепаший.
     Боцман еще  с  минуту поговорил с матросами "Ласточки" и поспешил
на полубак,  на свое место при отходе. Капитан и вахтенный штурман уже
были на капитанском мостике.
     Послышалась команда: отдать швартовы. Нос теплохода стал медленно
отдаляться от причальной стенки - знакомые всем ребятам минуты.
     Степан Иванович был занят, и юные матросы снизу его не видели.
     - "Кучин" отойдет, тогда и увидим, - сказал Слава.
     - Давайте споем на прощанье  дяде  Степану  песню,  -  предложила
Рита. -Только какую?..
     - Ясно какую - "Вечер на рейде", - сказал Вяча.
     - Так  ведь  там  поется  "Уходим завтра в море",  а тут сегодня,
сейчас.
     - Это ничего,  - успокоил Антон. - Запевай, Рита! Только, ребята,
погромче подпевайте, чтобы на палубе "Кучина" было слышно.
     Рита запела звонко и высоко:

                     Споемте, друзья...

     Песня ожила  над  большой  рекой и,  подхваченная всеми матросами
"Ласточки", набирала силу.
     За фальшбортом  показался  Степан  Иванович.  Он  неистово  махал
фуражкой.
     Услыхав песню,  к  борту  собрались все не занятые на вахте члены
команды "Капитана Кучина". Они дружно подхватили:

                     Пусть нам подпоет
                     Седой, боевой капитан.

     Капитан стоял на крыле мостика и улыбался. Он не был ни седым, ни
боевым. Он был совсем молод и войны не видел.
     А тем  временем  теплоход уже вышел на фарватер и лег на основной
курс.  "Ласточка"  сопровождала  его.  И  казалось,  словно   крепкими
швартовыми  канатами  соединяет  огромный  теплоход  и  маленький шлюп
моряцкая песня.
     Провожая Степана  Ивановича  в  далекое  плавание,  члены экипажа
"Ласточки" желали ему счастья и семь футов под килем.  Семь  узлов  на
одном  конце,  минус старый боцман,  плюс новый боцман,  капитан,  как
всегда, в уме!
     Добро, боцман Рябов! Добро, маленькие матросы!