- Могу ли я не знать этого?
     -  Не  знаете,  говорю  вам.  Вы   прислушиваетесь   только   к   своим
предубеждениям. Но кто бы я ни была, сейчас я у ваших  ног,  со  слезами  на
глазах прошу у вас защиты.  Неосторожность,  еще  большая,  чем  ваша,  быть
может, извинительная, потому что причиной ее были вы, заставила меня сегодня
всем пренебречь, всем пожертвовать,  чтобы  покориться  вам,  отдаться  вам,
последовать  за  вами.  Я  возбудила  против  себя  самые  жестокие,   самые
неумолимые страсти, мне не от кого ждать защиты, кроме вас, у меня нет иного
убежища, кроме вашей комнаты.  Неужели  вы  закроете  ее  передо  мной,  дон
Альвар? Неужели будут говорить, что испанский -  дворянин  так  безжалостно,
так  недостойно  поступил  с  той,  кто  всем  пожертвовала  ради  него,   с
чувствительным, слабым, беззащитным созданием,  словом,  с  существом  моего
пола?
     Я пытался отступить насколько возможно, чтобы хоть этим способом как-то
выйти из затруднительного положения, но она обхватила мои  ноги,  тащась  за
мною по полу на коленях, пока я не оказался прижатым к стене.
     - Встаньте, - сказал я. - Сами того не зная, вы поймали меня на  слове.
Когда моя мать впервые вручила мне шпагу, она заставила меня  поклясться  на
ее рукояти, что я всю жизнь буду служить женщинам и не обижу ни одной.  Даже
если мои нынешние подозрения справедливы, сегодня...
     - Хорошо, жестокосердый человек! Позвольте мне провести  ночь  в  вашей
комнате, на каких угодно условиях...
     - Ну что же, ради такого необыкновенного случая и чтобы положить  конец
этому удивительному приключению, я согласен. Но постарайтесь устроиться так,
чтобы я вас не видел и не слышал. При первом  же  подозрительном  слове  или
движении, я, в свою очередь, возвышу голос, чтобы спросить вас: Che vuoi?
     Я повернулся к ней спиной, подошел к своей кровати и начал раздеваться.
     - Помочь вам? - послышалось за моей спиной.
     - Нет, я военный и привык обходиться без посторонней помощи.
     С этими словами я лег. Сквозь тюлевый полог я видел, как мой мнимый паж
устроился в углу на потертой циновке, которую он нашел в чулане. Усевшись на
ней, он разделся, завернулся в один  из  моих  плащей,  лежавший  на  стуле,
погасил свечу, и на этом сцена  временно  закончилась.  Впрочем  вскоре  она
возобновилась - на этот раз в моей постели, где я не мог найти  себе  покоя.
Лицо пажа мерещилось мне повсюду - на пологе кровати, на ее столбах я  видел
только его. Тщетно пытался я связать с этим прелестным образом  воспоминание
об отвратительном призраке, явившемся мне в пещере; его безобразие лишь  еще
более оттеняло прелесть этого нового видения.
     Мелодичное пение, услышанное мною под  сводами  пещеры,  восхитительный
голос, речь, казалось, дышавшая такой искренностью, все еще звучали  в  моей
душе, вызывая в ней неизъяснимый трепет.
     - О, Бьондетта, - говорил я себе, - если бы ты не  была  фантастическим
существом! если бы ты не была этим безобразным верблюдом! Но что это? Какому
чувству я дал увлечь себя? Я сумел победить свой страх  -  надо  вырвать  из
сердца и более опасное чувство. Какие радости оно  сулит  мне?  И  разве  не
будет оно вечно носить на  себе  печать  своего  происхождения?  Пламя  этих
взглядов, таких трогательных и нежных, - смертельная  отрава;  эти  румяные,
свежие, прелестно очерченные уста, кажущиеся такими наивными,  раскрываются,
лишь для того чтобы произнести лживые слова. Это сердце -  если  только  это
действительно сердце - согрето одной лишь изменой.