домах я находил подлинную свободу,  которой  охотно  пользовался,  и  шумное
веселье, которое если и  не  нравилось  мне,  то  могло,  по  крайней  мере,
оглушить меня и принести минутное забвение моему запутавшемуся в собственных
сетях рассудку.
     Я ухаживал за всеми женщинами подобного рода, в чьи дома я был вхож, не
имея определенных видов ни на одну из них;  но  самая  известная  среди  них
имела виды на меня и очень скоро дала мне это понять.
     Ее звали Олимпией; ей было двадцать шесть лет, она была очень  красива,
обладала талантом и умом. Вскоре она дала мне почувствовать, что я  пришелся
ей по вкусу, и, хотя я не испытывал к ней никакого влечения, я бросился в ее
объятия, чтобы хоть как-то освободиться от самого себя.
     Наша связь началась внезапно, и так как я  не  находил  в  ней  никакой
прелести, я полагал, что она столь же внезапно кончится, и Олимпия, наскучив
моим невниманием к ней, найдет себе другого любовника, способного оценить ее
по достоинству, тем более, что связь наша была вполне бескорыстна. Но судьба
решила иначе. Как видно, чтобы покарать эту надменную и страстную женщину  и
повергнуть меня в новые  затруднения  совсем  иного  рода,  ей  угодно  было
вселить в сердце Олимпии неистовую страсть ко мне.
     Я уже не волен был по  вечерам  возвращаться  к  себе  в  гостиницу,  в
течение дня меня  засыпали  записками,  посланиями,  окружали  соглядатаями.
Олимпия упрекала меня в холодности, ее  ревность,  не  находя  определенного
предмета,  обращалась  против  всех  женщин,  которые  могли  привлечь   мое
внимание. Она готова была потребовать от меня даже неучтивости к  ним,  если
бы только была способна сломить мой  характер.  Я  тяготился  этими  вечными
приставаниями, но приходилось их  терпеть.  Я  совершенно  искренне  пытался
полюбить Олимпию, чтобы любить хоть что-нибудь и  отвлечь  себя  от  опасной
склонности, которую втайне испытывал.  Тем  временем  назревало  решительное
столкновение.
     В  гостинице,  по  приказу  куртизанки,  за  мной   втихомолку   велось
наблюдение. Однажды она спросила меня:
     - С каких пор у вас живет этот прелестный паж, к которому вы проявляете
такой интерес и внимание и с которого не сводите глаз,  когда  он  по  долгу
службы находится в вашей комнате? Почему вы держите его взаперти? Он никогда
не показывается в Венеции.
     - Мой паж, - отвечал я, - юноша из хорошего дома, и я  отвечаю  за  его
воспитание. Это...
     - Это женщина, изменник!  -  перебила  она,  метнув  на  меня  пылающий
взгляд. - Один из моих доверенных видел сквозь замочную  скважину,  как  она
одевалась...
     - Даю вам честное слово, что это не женщина...
     - Не усугубляй измены ложью. Он видел, как  эта  женщина  плакала,  она
несчастна. Ты  способен  лишь  мучить  сердца,  которые  отдались  тебе;  ты
обольстил ее, как меня, а потом бросил ее. Отошли эту молодую женщину  к  ее
родным, и если из-за своей расточительности ты не в  состоянии  как  следует
обеспечить ее, я сделаю это сама. Но я хочу, чтобы она исчезла завтра же.
     - Олимпия, - возразил я как можно более хладнокровно, - я поклялся  вам
и повторяю снова, я клянусь, что это не женщина. Дай бог...
     - Что значит вся эта ложь, злодей? Это "дай бог"? Говорю тебе -  отошли
ее прочь, или... Но у меня есть другие способы; я сорву с  тебя  маску,  она
сумеет внять голосу разума, если ты неспособен понять его!