"В самом худшем случае, - подумал я, - я не смогу прогнать ее, если  ей
вздумается незримо присутствовать в воздухе, чтобы искушать меня.  Если  она
будет находиться  в  заранее  известной  мне  комнате,  Я  сумею  рассчитать
расстояние между нами и соответственно вести себя".
     Удовлетворенный  этими  доводами,  я  вскользь  одобрил  все,  что  она
сделала,  и  собрался  идти  к  банкиру  моей   матери.   Бьондетта   отдала
распоряжения относительно моего туалета; окончив его,  я  вышел  из  дому  и
направился в контору банкира.
     Прием, оказанный мне, поразил меня. Он сидел за  своей  конторкой.  Еще
издалека, завидев меня, он приветливо улыбнулся и пошел мне навстречу.
     - Я не знал, что вы здесь, дон Альвар, - воскликнул он, - вы пришли как
раз вовремя, а не то я чуть было не совершил промах:  я  как  раз  собирался
отправить вам два письма и деньги.
     - Мое трехмесячное жалованье?
     - Да, и еще кое-что сверх того. Вот двести цехинов,  прибывшие  сегодня
утром. Какой-то пожилой дворянин, которому я дал расписку, вручил их мне  от
имени доньи Менсии. Не получая от вас известий, она решила, что вы больны, и
поручила одному испанцу, вашему знакомому, передать мне эти деньги, чтобы  я
переслал их вам.
     - А он назвал вам свое имя?
     - Я написал его на расписке; это дон Мигель Пимиентос, он говорит,  что
был у вас в доме конюшим. Не зная, что вы здесь, я не спросил его адреса.
     Я взял деньги и вскрыл письма. Моя мать жаловалась на здоровье, на  мое
невнимание и ни словом не упоминала о посылаемых деньгах. Это заставило меня
еще глубже почувствовать ее доброту.
     Видя свой кошелек столь кстати и столь щедро наполненным, я вернулся  в
гостиницу в веселом настроении духа. Мне было нелегко разыскать Бьондетту  в
ее убежище: это было некое подобие квартиры  с  отдельным  входом.  Случайно
заглянув туда, я увидел  Бьондетту,  склонив  шуюся  у  окна  над  остатками
старого клавесина, которые она пыталась собрать и склеить.
     - У меня теперь есть деньги, - сказал я, - возвращаю вам свой долг.
     Она покраснела, как всегда перед  тем,  как  заговорить.  Разыскав  мою
расписку, она вернула  ее  мне,  взяла  деньги  и  сказала,  что  я  слишком
пунктуален и что она желала бы подольше иметь повод оказывать мне услуги.
     - Но я должен тебе еще за почтовую карету, - возразил я. Счет  лежал  у
нее на столе, я заплатил и с напускным хладнокровием  направился  к  выходу.
Она спросила, не будет ли  у  меня  каких-нибудь  распоряжений,  таковых  не
оказалось, и она спокойно принялась за свое  занятие,  повернувшись  ко  мне
спиной. Некоторое время я  наблюдал  за  нею.  Казалось,  она  была  целиком
поглощена своей работой, которую делала ловко и энергично.
     Я вернулся к себе в комнату и погрузился в размышления. "Вот  достойная
пара тому Кальдерону, который зажигал трубку Соберано, - говорил я себе. - И
хотя внешность у него весьма изысканная, он, несомненно, того же поля ягода.
Если он не будет чересчур назойливым, беспокойным и  требовательным,  почему
бы мне не оставить его при себе? К тому же он уверяет, что достаточно с моей
стороны простого усилия воли, чтобы удалить его. Для чего же мне  торопиться
желать сейчас того, что я могу пожелать в любую минуту?"
     Мои размышления были прерваны сообщением, что  обед  подан.  Я  сел  за
стол. Бьондетта в парадной ливрее стояла за  моим  стулом,  предупреждая  на
лету каждое мое желание. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы  видеть  ее: